Глава 25

Мы едем уже минут тридцать.

Мой внутренний таймер сбит больничными стенами, но сейчас я отсчитываю время по тому, как за окном сменяются районы. Один за другим, Мурад увозит меня все дальше от знакомых районов, подбираясь к тем, в которых я никогда не была.

Дорога уходит все дальше от клиники и от привычных улиц. Если бы не боль в ребрах, я бы, наверное, решила, что мне все это снится.

За окном с каждой минутой лишь сильнее темнеет.

Мурад молчит.

Я держу разбитый телефон в руках — просто чтобы было за что держаться. Это единственное, что осталось у меня по-настоящему мое. Все остальное на мне сейчас — это одежда, которую привез он. Велюровый костюм идеально в размер и накинутый полушубок — все новое, не мое. Я до сих пор не спросила, сколько это стоило. И он, конечно, не сказал.

Я пару раз открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, и тут же закрываю. Может, я совершила ошибку? Надо было обратиться к Матвею, но Матвей не решит проблемы моего отца, поэтому…

Поэтому я приняла это чертово решение и вместе с ним оставила кольцо Шаха на своем пальце.

Машина вдруг плавно сворачивает с дороги.

— Мы вообще в какую сторону едем? — все-таки не выдерживаю я, стараясь, чтобы это прозвучало как между прочим.

— В сторону Крестовского острова, — спокойно отвечает он, не поворачивая головы.

— Обнадеживает… И все же, ты можешь сказать, куда именно мы едем?

— Могу.

— И?

— И ты все равно уже едешь. Или у тебя есть другие варианты?

Я хмыкаю, морщась от боли.

— Логично. Железная логика прокурора.

Он бросает на меня короткий взгляд — темный, тяжелый, будто прицельный. И снова смотрит на дорогу.

— Ты слишком много думаешь.

— Это моя вредная привычка. Вторая после попадания в неприятности, — пожимаю плечами и тут же морщусь от боли.

Он это замечает, и я вижу, как напрягается его челюсть.

Да, я чертовски не скрываю в голосе сарказма, а он тормозит у здания с большой вывеской аптечной компании.

— Сиди, — коротко говорит он и выходит.

Пикает блокировка, запирая меня изнутри.

Будто я могу сбежать…

Я остаюсь одна в машине. Смотрю, как он заходит внутрь — высокий, собранный, уверенный. Его там нет минут десять. Потом он выходит с огромным пакетом из аптеки. И следом — еще два огромных пакета из продуктового рядом.

Он открывает багажник, складывает туда все аккуратно, как будто делает это не впервые, затем снова садится за руль и трогается с места.

— Ты что, магазин ограбил? — осторожно интересуюсь.

— Это не стоит прокурорского кресла, — отвечает он хмуро.

— А что стоит? Мой отец стоит?

— Он не стоит тем более. Как и мачеха, которая ответит за каждый твой синяк. Ты — стоишь. И судя по тому, что ты не сняла кольцо, ты принимаешь правила. Я тоже их принимаю.

Я неосознанно приподнимаюсь на сиденье. И хотя врач приписал полный покой, с Мурадом покой мне только снится…

И чем дальше мы едем, тем сильнее внутри накрывает странное чувство. Не страх — нет. Скорее понимание, что обратной дороги уже нет. Я не знаю, куда он меня везет. Я не знаю адреса, где он живет. И самое страшное — мне в принципе больше некуда ехать.

Потому что я приняла решение…

Решение… поиграть с Шахом и проверить, как далеко в этой игре можно зайти.

Ибо других вариантов, чтобы вытащить отца на волю, у меня нет.

Машина сворачивает с основной дороги почти незаметно. Шум города остается где-то позади, асфальт становится ровнее, шире, свет фонарей — мягче. На улице совсем стемнело, вокруг появляется вода, темная и неспокойная как я сама. Я сразу понимаю, куда мы заехали.

Крестовский остров.

Это запредельно дорого даже для такой, как я. И даже для моего отца. Это другой уровень, другая жизнь. Мы были здесь на приеме и лишь однажды, но я отлично помню восхищения мачехи и ее желание когда-нибудь перебраться на Крестовский остров…

Может, ради этого она воровала деньги у бедных детей сирот?

Я была в этих краях пару раз — приезжала на такси, сугубо по делам и всегда лишь проездом. Но так близко — никогда. Здесь все другое. Дома стоят не вплотную друг к другу, между ними — много света, воздуха и пространства. Машин немного и почти все спрятаны на подземных парковках.

Мы едем по Крестовскому, сворачиваем к воде. И почти сразу упирается в ворота, охрану и камеры по периметру. Мурад притормаживает, опускает стекло и коротко показывает пропуск. Его пускают без вопросов, конечно же…

Жилой комплекс «Привилегия». Сразу отмечаю про себя, когда вижу аккуратную вывеску у въезда.

Я слышала про него. Дорого. Закрыто.

— Ты здесь живешь?

— Да.

— Ясно…

Я шумно сглатываю.

Если я отсюда больше не выйду, искать меня даже не начнут. Сюда никто не сунется. Вся власть и так живет здесь, а среди своих не рыщут…

Машина ныряет вниз — на парковку жилого комплекса. Уличный свет гаснет, включается холодное освещение парковки, и я ощущаю, как у меня холодеют ладони. Сердце стучит уже не от боли в теле, вызванного переломом ребра, а от того, что сейчас произойдет что-то совсем новое. И, возможно, необратимое.

Ведь привезти меня к себе домой — это было его взвешенное и обдуманное решение, в отличие от моего…

Никакой рациональности в моем решении не было! И чувств к этому человеку — тем более…

Более того, у них что-то намечалось с Зоей. Явно намечалось! И теперь я не знаю, как смотреть подруге в глаза, но надеюсь, что она меня поймет.

Мурад уверенно занимает свое место на парковке, затем тормозит и глушит двигатель.

Потом медленно поворачивается ко мне.

— Мы приехали, Адель.

— Ага…

— Пойдем домой.

От этого «домой» по позвоночнику проходит странная, тяжелая волна.

Я хмурю брови.

— Ты мог бы… сначала спросить меня, хочу ли я ехать к тебе.

— Мог.

— И? Почему не спросил?

Он смотрит на меня внимательно. Так, что от этого взгляда становится слишком жарко для подземной парковки.

— Потому что ты все равно бы поехала.

— С чего такая уверенность?

— С того, что домой ты не вернешься. Как минимум, до выяснения всех обстоятельств твоего падения с лестницы. Врач ясно дал понять, что за тобой необходим уход и помощь в реабилитации. Я ясно выразился?

— Более чем…

Мурад выходит первым, открывает мне дверь, и я только сейчас понимаю, как сильно устала за эти недели. Ноги немного подкашиваются, и его ладонь тут же ложится мне на талию.

И он снова не спрашивает, можно или нельзя.

Этот долбанный контроль… он давит на меня. Валит с ног вместе с усталостью, и я уже не знаю, верным ли было мое необдуманное решение — давать ему мнимый шанс.

— Я сама могу…

— Не хочу, чтобы ты снова «упала с лестницы».

Я молчу. Мурад — тоже. Мы оба понимаем, что он не верит в мое «упала сама». И эта мысль сильно щекочет нам обоим нервы.

Искры между нами ощущаются физически всю дорогу. Я чувствую его тепло, его силу, его контроль над ситуацией, и одновременно — давление надо мной, от которого кружится голова сильнее, чем от лекарств.

Он одной рукой придерживает меня, второй забирает из багажника пакеты — все три сразу, как будто не чувствует их веса.

Из парковки мы попадаем сразу в подъезд. Стеклянные двери, охрана за стойкой, мягкий свет. Лифт — большой и едет бесшумно. На панели загорается цифра этажа.

Последняя квартира на этаже.

Я чувствую, как внутри растет напряжение. Мысли путаются. Сердце бьется слишком громко.

Пакеты в его руках тяжелые, объемные. Я смотрю на них и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, бросаю:

— Я, кстати, не люблю готовить.

В ответ я слышу тяжелый вздох, как будто я сказала что-то криминальное или, как минимум, призналась прокурору в убийстве.

— Я предполагал. Заказал доставку из ресторана.

— Тогда зачем ты купил столько еды?

— Чтобы тебе было из чего учиться. На случай, если попробуешь что-нибудь приготовить, — спокойно отвечает он.

Что?

Его ответ заставляет меня едва не поперхнуться.

— Ты это сейчас серьезно? — спрашиваю удивленно.

— Абсолютно.

Я недоверчиво хмыкаю и спрашиваю с надеждой:

— А ты сам готовишь?

— Нет.

— Принципиально?

— Да. Это не мужская работа.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом, чувствуя, как под полушубком становится очень жарко. Я нервно расправляю кудри и наматываю один локон на палец, пока спрашиваю:

— То есть женщина должна все делать?

— Да.

— Стирать, готовить, убирать… — я загибаю пальцы.

— Да.

— Дом, быт, дети — все на ней?

— Все, что касается дома — на ней, — он произносит это ровно, без нажима, как факт.

Я округляю глаза, а он выдавливает из себя усмешку.

Хотя это ни черта не смешно!

— Ты понимаешь, что это звучит как в каменном веке?

— Это законы семьи, — спокойно отвечает он. — Мужчина берет на себя ответственность за внешний мир. Женщина — за внутренний. За дом. За продолжение рода. Я работаю, ты занимаешься домом и детьми. Патриархат, если хочешь.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно холодеет.

— Во Франции, между прочим, все по-другому. Там муж и жена — партнеры. Делят обязанности, работают вместе, решают все вместе…

Он усмехается коротко:

— Ты не во Франции, Златовласка. И не с французом. Ты со мной.

— Я так не привыкла, — качаю головой.

— Мы обсудим это позже. Сейчас главное, чтобы ты восстановилась и смогла вернуться на занятия через несколько недель.

Лифт мягко останавливается, и это выводит меня из состояния шока.

Двери разъезжаются прямо на холл этажа. Я сразу понимаю, что здесь только одна квартира. Никаких соседей, никаких лишних глаз — полная приватность.

Мурад идет первым и открывает единственную дверь, затем пропускает меня вперед, слегка подтолкнув ладонью между лопаток.

Я делаю шаг в квартиру, и за моей спиной раздается тихий, глухой щелчок замка.

В этот момент я окончательно осознаю: назад дороги нет. Обернувшись, я встречаюсь с темным взглядом прокурора.

Мы остаемся одни.