Глава 26

Мурад

Шесть утра.

Квартира еще темная, город за окнами только начинает просыпаться.

Адель спит.

Я не знаю, во сколько у нее начинаются пары, и еще за вчера я понял, что я не знаю о ней ни черта.

Ни во сколько она встает, ни что она любит из еды, ни ее принципов по жизни.

Я. Ничего. О ней. Не знаю.

Такое ощущение, что я прицепился… только к ее оболочке… и все время пытаюсь пробиться сквозь нее, но безрезультатно. Вчера я в этом, блядь, снова убедился.

Перед глазами снова всплывает вчерашний вечер и ее фигура — напряженная, скованная, будто между нами не метр расстояния, а целая, мать ее, пропасть. Она закрылась от меня сразу, с первой минуты. Взгляд стал холодным, слова короткими, движения резкими. Ни тепла, ни благодарности, хотя ни первого, ни второго я от нее и не ждал, но и ее колючек я тоже от нее не ждал. Они снова вернулись. В полном, мать ее, объеме.

Ужин прошел так, будто мы не под одной крышей, а по разные стороны баррикад. Я пытался говорить спокойно. Не давить. Я дал ей, блядь, пространство и отдельную комнату, но и этого Златовласка не оценила. Я не спрашивал лишнего, и все равно не смог пробиться сквозь ее колючки.

Вот тогда внутри и перекосило.

Я умею брать. Умею заставлять. Умею ломать сопротивление — по-разному. Но с ней это не работает. Давлю — она закрывается. Отпускаю — она уходит. Как дикая лань, которую не знаешь, как приструнить.

И в этом есть что-то, что бесит сильнее всего.

Я не стал ломиться к ней. Решил оставить до утра. Дать ей ночь. И себе — тоже.

Но сна не было.

Я курил у окна и ловил себя на том, что впервые за много лет не понимаю, как действовать дальше.

С ней сложно. Я знал, на что иду, но у меня все равно есть право признать — с ней, блядь, сложно.

В шесть сорок я выехал на работу, оставив на столе запасную связку ключей, чтобы к вечеру Адель вернулась домой.

А она вернется. Должна вернуться. Других сценариев в моей башке нет.

В семь сорок я уже на работе, и пять на два в таком графике — для меня привычный уклад жизни.

Тридцать секунд на то, чтобы снять перчатки, бросить плащ на вешалку и пройти в кабинет. И мой день сразу превращается в нескончаемый поток решений, подписей, требований и надзора. Так выглядит моя работа, в которой нет места лишним мыслям, здесь только механика ответственности, которая давит на плечи, как плитой.

Утро начинается не с кофе, а с доклада. Я запрашиваю информацию по делу, которое интересует меня больше всего. Возожно, если сегодня вечером я дам Златовласке хоть какую-нибудь информацию о ее отце, это сделает ее… более послушной, что ли…

И еще одно не дает мне покоя с того вечера.

Ее падение с лестницы и перелом ребра, из-за которого она оказалась в больнице. Если бы я со злости не наяривал круги возле ее дома в тот вечер, не знаю, что бы с ней стало.

За годы своей работы я видел такие падения. Видел такие переломы. Так не падают, когда просто спотыкаются.

Я уже поднял материалы и запустил проверку, и я нихрена не сомневаюсь в том, что ее столкнули.

И я точно знаю кто.

Ее мачеха еще не понимает, во что влезла.

Но поймет, когда я доберусь до нее и заставлю ответить по этому делу, которое доведу до конца.

Потому что покушение на Адель я не оставлю.

Никогда.

— У нас Одинцов. Свежий отчет от СК, — секретарь кладет передо мной толстую папку.

Слово «Одинцов» колет. Металлом.

Я ненавижу все, что связано с этим человеком. Директор сиротского центра, который воровал деньги у детей-инвалидов и сирот. Тех, кто не может даже пожаловаться, у кого нет родителей, кто доверял системе. И он, сука, это использовал.

Но я открываю дело, потому что это — отец Адель, а я теперь один из тех, кто ломает себе мозг, чтобы он не сел на десять лет.

Вот же ирония...

Я должен его закрыть.

А вместо этого — ищу, за что можно зацепиться.

— Зейналов взялся за дело Одинцова, — сообщают мне.

Я кривлю губами. Отлично. Значит, он прислушался ко мне тогда, в клубе, и это мне на руку. Мне же надо выслужиться перед Адель. Надо, чтобы она поверила мне. Вытащу ее отца — будет и благодарность, и ласка. Уверен, что будет.

«Недостаточность доказательств в эпизоде №4… Нарушение процедуры изъятия документов… Некорректная оценка суммы ущерба…»

Глаза сами цепляются за слабые места. И чем больше я читаю, тем больше понимаю — дело слеплено топорно. Идеально для того, чтобы развалить его по кускам.

И к обеду мне это удается.

Я нажимаю кнопку вызова секретаря.

— Позови Плетнева. Срочно.

Через пять минут входит начальник отдела надзора. Седой, осторожный, умный.

— Слушаю, Мурад Эминович.

Я указываю на нестыковки по делу. Это и мое кресло тоже, и если я не буду разгребать бардак, это место превратится в хаос.

Он начинает листать. Я наблюдаю, как у него дергается челюсть.

— Тут… да. Тут проблемы, — соглашается со мной.

— Тут не «проблемы», Плетнев, а прямые нарушения. Доказательства недопустимые.

— Согласен.

Я подаю ему листок.

— Официальное указание. Пиши. Формулировка: «устранить выявленные нарушения, провести повторную экспертизу, уточнить квалификацию по эпизоду №4».

Плетнев кивает.

Это не вмешательство, а законный прокурорский надзор. Ко мне не будет никаких вопросов, но мы оба понимаем, что это автоматически убирает три эпизода.

Потому что без этих доказательств следствию нечего предъявить по этим эпизодам.

— И направьте запрос на экономическую экспертизу еще раз. Снижение суммы ущерба — вопрос объективности, согласны?

Плетнев поднимает взгляд. Он чувствует подтекст.

И все-таки говорит:

— Объективности — да.

Хорошо. Работает.

— Мы соблюдаем закон. Никакой личной заинтересованности. Только факты, — поясняю Плетневу.

— Понял.

Да, он понял. Все все понимают.

Я рву страницу с предварительным обвинением. Разрываю ровно пополам, бросаю в корзину и приступаю дальше.

— Квалификация завышена.

— Какую ставим?

— Без служебного положения. Ущерб — считать по подтвержденным документам только.

Это снижает возможный срок почти вдвое.

Законно?

Да.

Если доказательств мало — квалификация должна быть мягче.

Это моя работа — не дать следствию натянуть статью сильнее, чем заслуживает подозреваемый.

Просто в этот раз я делаю это не ради справедливости.

Я делаю это ради одной французской колючки, которая даже не собирается убирать свои шипы.

Под вечер я разгребаю дело отца Адель и перехожу к другим делам. Согласование меры пресечения по четырем обвиняемым. Подписи. Три ходатайства следователей я возвращаю назад — плохо оформлены. Пусть учатся.

Постоянные звонки, совещания, доклад по коррупционному делу, проверка обращений граждан, контроль за сроками ареста тянут время до позднего вечера.

Прокуратура — это не кнут.

Это огромная система контроля, где надо внедряться всеми мозгами. Поэтому я не слежу за временем и прихожу в себя, когда часы пробивают уже семь вечера.

Голова звенит.

Но дело почти выровняли.

Еще пара надзорных проверок — и этот старый сукин сын отделается меньшей кровью.

Я добьюсь этого.

Плевать, насколько это грязно, если это… расположит Адель ко мне. Адель, на которой я, кажется, помешан.

К восьми вечера я уже не читаю — просто смотрю в бумаги.

Строчки расплываются. Цифры больше ничего не значат. Голова гудит не от усталости — от сдерживания. Я целый день специально загружал себя всем подряд: делами, совещаниями и звонками, чем угодно, лишь бы не думать о ней.

Потому что стоит только позволить себе одну мысль о Златовласке — и все летит к чертям.

Я ловлю себя на том, что смотрю на время слишком часто, затем не выдерживаю, хватаю плащ, ключи и уже на улице вдыхаю в себя свежий воздух.

В машине я еду быстрее, чем обычно. Город размыт в огнях, но я ничего не вижу — у меня перед глазами ее лицо.

Она должна быть дома.

Эта мысль бьется во мне хлеще крови.

Подземная парковка. Машина встает на свое место почти на автомате, а в лифте я думаю только об одном: зайти, увидеть ее, услышать шорох шагов, почувствовать, что она внутри. В моей квартире.

Я открываю дверь ключами, толкаю дверь и захожу домой, но внутри — тишина.

Пустая. Глухая.

Я делаю шаг. Второй.

В гостиной — пусто. В остальных комнатах — тоже, как и на кухне.

Ее здесь нет, как будто она вырвала себя из моего пространства подчистую.

Я достаю телефон, смотрю на время и понимаю, что уже десятый час, а Адель здесь еще даже не было.

И номер, на который я наяриваю последние пять минут, вне зоны доступа сети.

Я опускаюсь в кресло, упираюсь локтями в колени и понимаю, что при желании я найду ее за несколько часов, но вопрос — нужно ли ей это, повисает в тишине гробовым молчанием.