Глава 41

Я иду, не разбирая дороги.

Не думая о маршруте.

Чувствуя себя потерянной и слегка одинокой, но с чувством свободы в кулаке, а что… что может быть важнее свободы?..

Каблуки звонко стучат по асфальту, я запахиваю полушубок плотнее и понимаю, что осень давно вступила в свои права.

Ненавижу осень. Ненавижу серость, холод, тоску…

— Адель…

Услышав свое имя, я притормаживаю шаг и поднимаю взгляд.

Мачеха стоит чуть в стороне от дорожки, по которой я тянула время, чтобы не идти домой. Хотя теперь кажется, что уж лучше бы я была дома, чем встретилась с Викой, потому что видеть ее я уж точно не хочу…

Она стоит в пальто — не по погоде тонком, сжимающем плечи. Вика заметно похудела: лицо осунулось, губы бледные, волосы собраны небрежно, будто у нее больше нет денег и возможностей на прежнюю элегантность...

Она смотрит прямо на меня и не отводит взгляд.

Мы не виделись с того дня.

С того самого дня, когда лестница ушла у меня из-под ног. Благодаря ей, конечно же!

Насколько мне известно, сейчас у Вики вся жизнь состоит из судов, допросов, бумажек и страха. Ей досталось. По-настоящему. Хотя она думала, что ей все сойдет с рук, но с Мурадом не тут-то было.

Я прохожу мимо нее, не замедляя шаг.

— Адель, подожди… — раздается за спиной.

Она догоняет меня, почти хватает за рукав, но в последний момент останавливается — боится дотронуться.

Я отряхиваю рукав полушубка и смотрю на нее сверху вниз.

— Пожалуйста, — голос у нее надломленный. — Подожди.

Я вижу в ее глазах все: страх, усталость, раскаяние. Готовность унижаться. Падать на колени, если понадобится!

И мне нравится…

Мне нравится, что я вижу перед собой!

— Я пришла извиниться, — говорит она быстро, будто боится, что я уйду. — Я знаю, что я совершила ужасный поступок. Я… я тогда была не в себе. Как твое ребро?

Я иронично приподнимаю бровь.

— Больница, реабилитация, и я до сих пор хожу в корсете, — бросаю холодно. — В этом всем есть только один плюс: физическая близость с Мурадом мне противопоказана. Хотя… тебе это в самом деле интересно?

— Прости, Адель.

Я молчу.

— Мне очень тяжело, Адель, — продолжает она, сбиваясь. — На меня давит следствие. Я не сплю ночами. Я понимаю, что виновата. Я прошу тебя… пожалуйста… поговори с Мурадом. Пусть он остановится. Пусть он пощадит меня.

Я смотрю на нее внимательно.

— У меня ведь есть сын, — голос срывается. — Пашка. Он останется один, если все это зайдет слишком далеко. Ты этого хочешь? Чтобы твой брат рос без матери?

Вот теперь я чувствую раздражение. Не злость, а именно раздражение!

Она что, все еще пытается давить на меня?!

Все еще ищет слабое место?..

— Ты правда думаешь, — говорю я тихо, — что можешь шантажировать меня Пашкой?

Вика вздрагивает.

— Я просто… — начинает она уже другим тоном. — Я просто прошу прощения. По-настоящему. Я раскаиваюсь. Поговори с Мурадом, пусть он остановится… Я не хочу в тюрьму, Адель…

Я вижу, как она начинает нервничать, как пальцы сжимаются в кулаки, как губы дрожат.

— Ты можешь жить спокойно, Вика.

Она резко поднимает голову, и ее лицо в самом деле осветляется облегчением…

— Ради Пашки, — продолжаю я, — я забуду все, что случилось. Но больше ты ко мне не приближаешься. Никогда. Скажи спасибо Пашке.

Я разворачиваюсь.

— Какая ты стала… — доносится мне вслед. — Холодная…

Я не оборачиваюсь, только кривлю губами и бросаю за спину:

— А разве не этого ты добивалась, м? Я теперь с Мурадом. У нас скоро свадьба. Я сделала, как ты мечтала, а теперь сиди и пожинай плоды.

Я возвращаюсь домой около десяти вечера. За это время телефон звонил раз десять, как минимум, но я…

Я тишину хотела, поэтому не отвечала…

Поэтому давление под ребрами, которое я испытываю от напряжения в квартире, становится чем-то закономерным.

Мурад дома. И он не в настроении.

А густой воздух в доме и дичайшее напряжение — это просто как следствие…

Я снимаю полушубок, специально не ускоряясь. Мои каблуки глухо стучат по полу, и в ответ из гостиной доносятся шаги.

Мурад выходит ко мне почти сразу.

Он одет в простую домашнюю одежду, а это значит, что он вернулся давно. Волосы слегка взъерошены, будто он несколько раз проводил по ним рукой, взгляд тяжелый…

— Где ты была? — спрашивает он без приветствий. — Время видела?

Я поднимаю бровь.

— А что, уже комендантский час? — спокойно отвечаю я, стягивая сапоги.

Он делает шаг ближе.

— Ты пропала. Не отвечала на звонки.

— Потому что я гуляла, — пожимаю плечами. — Я просто гуляла. Одна. И я не обязана отчитываться, вроде как…

— Обязана, — припечатывает жестко. — Ты живешь не одна, блядь…

— Вот именно, — я поднимаю на него взгляд. — Я живу, а не сижу под замком. Если тебе нужен контроль — заведи собаку.

Его челюсть напрягается, когда я прохожу мимо, и в какой-то момент он хватает меня за запястье — резко, но не больно. Скорее как какой-то инстинкт…

— Не перегибай, Адель.

Я поднимаю подбородок, но это все равно не делает меня выше. Не позволяет смотреть на него сверху вниз! Скорее наоборот — это мне приходится задирать голову, чтобы ответить ему строптивым взглядом…

— Я и так многое спускаю тебе с рук… — добавляет он тише, прижимая меня к стене в коридоре.

Мы стоим слишком близко. Я чувствую его дыхание, тепло ладони, пульс — быстрый, злой… В другой ситуации это могло бы быть возбуждающе, но сейчас его контроль… выводит меня из себя…

Он отпускает мою руку и повторяет вопрос:

— Говори, — цедит глухо. — Где ты была.

— Мы пересеклись с мачехой, — выдавливаю из себя.

Я потираю запястье, бросая на Мурада взгляд исподлобья, который, впрочем, этого мужчину совсем не трогает.

— Где?

— Я гуляла здесь неподалеку, а она ждала меня, — я делаю паузу. — Вика просила прощения.

Мурад смотрит внимательно, будто считывает каждое движение моего лица.

— И?

— Я сказала, что забуду все ради Пашки. И я хочу, чтобы ты приостановил дело. Не трогал ее больше, если можно…

Он тяжело молчит.

— Я не хочу, чтобы мой брат расплачивался за ее ошибки.

— Хорошо.

Я моргаю.

— Хорошо? И все?

— Все, — повторяет он. — Я сказал — значит, так и будет.

Мурад уходит на кухню, заставляя меня следовать за ним.

— Спасибо, — говорю я ему в спину. — За то, что вступился за меня. Я… я не думала, что ты правда пойдешь до конца.

Мурад усмехается — без веселья.

Он вообще сегодня без веселья, но я не пойму причину его такого настроения…

Я делаю шаг ближе, хотя это уже опасная почва — обычно в такие моменты я просто его не трогаю…

— Ты слишком рискуешь для меня, Мурад. Рискуешь репутацией, карьерой… всем! Что будет, если все узнают, что ты защищаешь дочь подозреваемого?

Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, пока он стоит перед кофемашиной и ждет, пока та сварит ему кофе. Я никогда не делала этого для него.

Впрочем, будем честны, ладно?

Я ничего для него не делала…

— Будь на моем месте Зоя, — начинаю я, — она бы… благодарила тебя с утра до ночи…

Мурад не дожидается кофе и поворачивается ко мне, заставляя меня упереться бедром в столешницу.

— Проблема в том, — припечатывает он, — что Зоя мне не нужна. Мне нужна конкретно ты. Просто так. Ни за что. Это не надо заслуживать, ясно? Я вообще ненавижу это слово… заслуживать, — он морщится. — И сколько бы ты проблем мне ни принесла, я это разрулю. Все понятно?

— Угу…

— А если не разрулю, то как-нибудь выплыву.

Мурад вдруг отходит к столу и резко бросает на него связку ключей.

Металл глухо ударяется о дерево, и я вздрагиваю.

— Это что? — спрашиваю я, не сразу понимая, зачем он это сделал.

Я подхожу и беру ключи в свою руку — холодные, тяжелые — и только тогда замечаю эмблему.

Немецкую.

Дорогую.

Я поднимаю на него глаза.

— Это… что значит? Ключи от Мерседеса?

Он кивает в сторону окна, а когда я подхожу, то он встает за моей спиной и говорит, куда нужно смотреть.

И хотя этаж, на котором мы живем, достаточно высокий, но новенькую машину отсюда видно прекрасно. Благодаря банту огромному. Красному. Подарочному, нелепо яркому на фоне осенней серости…

У дома, ровно под фонарем, стоит машина. Белая. Элегантная. Рядом с черным автомобилем Мурада, который он в этот раз не загнал на подземную парковку. Видимо, он ждал меня в нем. Долго.

У меня дыхание перехватывает, когда я понимаю, что это подарок…

Мне…

— Я ждал тебя с пяти часов, — говорит он за спиной. — Хотел подарить нормально.

Он делает паузу.

— Но вышло как вышло.

Я зажмуриваюсь, испытывая тонну стыда.

За пропущенные звонки, за тот кулак свободы…

Он ждал меня!

Теперь все встает на свои места. Его раздражение. Взъерошенный вид. Этот допрос у двери.

Он. Ждал. Меня.

Когда мы выходим на улицу, я глазам своим не могу поверить.

Холод сразу впивается в кожу, но я его почти не чувствую и подхожу ближе. Машина пахнет новизной даже снаружи, а когда я оказываюсь внутри салона новенького автомобиля — то поверить не могу, что она теперь моя.

— Мурад… — зову его, когда он садится на пассажирское рядом со мной. — Зачем? Я ведь даже водить не умею…

— Научишься. После свадьбы пойдешь в автошколу.

— Чем я это заслужила?

Я прикусываю себе язык.

Да, я помню, что он не любит это слово, но я хочу знать ответ на свой вопрос!

— А разве, чтобы любили, нужно заслужить? — говорит он тихо, жестко. — У меня другая политика по жизни…

Он поднимает руку и касается моей щеки.

Я знаю, что его руки умеют быть жесткими, но сейчас они мягкие. Мягкие по отношению ко мне.

— Ни ты, ни наши дети не будут заслуживать любовь, — продолжает он.

Я замираю.

— От тебя я прошу только одного, — добавляет он. — Верности. И быть рядом.

— И все? — спрашиваю тихо.

— И все.

— Но…

— Остальное… — давит он, — придет со временем… Все, закрыли разговор…