Глава 43.1

За праздничным столом Одинцовых разговор постепенно сползает туда, куда ему и было суждено сползти.

Вика накрывает ладонью руку Роберта, и ее недовольный взгляд скользит по Адель и останавливается на мне. Правда, на мне он уже не такой недовольный — она вынужденно натягивает улыбку.

— Ну что, — говорит она как ни в чем ни бывало, — дату свадьбы уже назначили? Мы с Робертом будем рады присутствовать на вашей свадьбе.

Адель напрягается мгновенно. Я чувствую это телом и вижу, как она эмоционально закрывается. Причем не только от меня, но и ото всех.

Я кладу руку на спинку ее стула и спокойно произношу:

— Можете не беспокоиться. Мы вышлем вам приглашение.

Виктория не удовлетворяется.

— А кто занимается организацией? — уточняет она, чуть наклоняя голову. — Все-таки такое событие… хлопот много.

— Жена моего брата взяла часть забот на себя, — отвечаю без паузы. — Плюс профессиональные организаторы. Весь процесс под контролем. Все будет на должном уровне, не переживайте.

— Я могу помочь, чтобы это не было так… затратно… — не успокаивается Одинцова.

— Тогда это будет самая ужасная свадьба в мире, — бурчит Адель.

Я не скрываю свою усмешку. Опускаю лицо, обрабатывая ее «колючки», затем поднимаю взгляд и вижу почти бордовое лицо ее мачехи.

Я ставлю точку в этом разговоре:

— Женщины и свадьбы — это не то, на чем нужно экономить. Профессионалы знают свое дело. Занимайтесь своими делами, Виктория.

Роберт оживляется, явно чувствуя недовольство в моем голосе. От разговоров о свадьбе устал даже я, не говоря об Адель, которой вся эта мишура на хрен не сдалась.

— Конечно, — кивает Одинцов. — У такого уважаемого человека иначе и быть не может. Я рад, что моя дочь выходит замуж за достойного мужчину. Это… — он делает паузу, подбирая слова, — это большая удача для нашей семьи.

Его лицо снова принимает то самое выражение — благодарное, липкое, слишком старательное.

Я смотрю на него и ничего не говорю.

Походу, его не волнует, что решение его дочери о свадьбе — по большей части вынужденное, продавленное обстоятельствами и его же поступками. Роберта волнует лишь результат: он дома, он свободен, он снова сидит за столом и строит планы.

Краем глаза я вижу, как Адель чуть поворачивается ко мне, словно ищет защиты, но тут же снова уходит в себя. Кажется, она не хочет видеть очевидное, ибо она любит отца и готова закрыть глаза на все, что мешает этой любви оставаться чистой.

Но факт, что ее продали — остается фактом.

А я… слишком хуевый персонаж в ее жизни, чтобы нести благородную роль. И чтобы в мире множества Зой отказываться от такой женщины как Адель.

Роберт продолжает говорить о будущем, но ни одного слова о том, за что именно он сидел. О людях, на которых он наживался. Об инвалидах, о сиротах, чьими деньгами он затыкал свои дыры.

Для него это допустимо.

Для него это норма.

Он гордится дочерью не потому, что она сильная, не потому, что она вытащила его ценой собственной судьбы, а потому что она нашла влиятельного мужика. Удобного. Такого, который способен закрыть его прошлое.

Точнее, она даже не искала, это скорее я поймал ее. Конкретно — с окна туалета приемного зала, когда она сбегала с моего же приема.

Я убираю руку со стула и поднимаюсь.

— Ну все. Нам пора, — говорю коротко. — Собирайся, Адель.

Когда мы выходим в прихожую, Адель задерживается. Она мнется, будто собирается с духом, и выпаливает:

— Я хочу остаться сегодня здесь. Дома, с папой.

Я смотрю на нее несколько секунд. Достаточно, чтобы увидеть, как в ее глазах еще живет надежда на то, что можно жить «по-старому».

— Нет, — отвечаю ровно.

— Но вообще-то…

Я делаю шаг, заставляя ее замолчать.

— Я не для этого тебя забирал, чтобы ты снова упала с лестницы. Тем более, в канун свадьбы. Ты поедешь домой, и это… не обсуждается…

Она вздрагивает.

— Пора привыкать, — добавляю, — что твой дом там, где я. Одевайся.

— А у тебя наручников с собой нет? А то для полноты картины не хватает, — язвит она и протягивает руки. — На, можешь прицепить. Еще ошейник на шею — будет зашибись.

— Ошейники на шею — не моя тема, — парирую.

— А что так?

Я делаю несколько шагов вперед, вжимая ее в угол коридора, и обхватываю за шею.

— А ты любишь пожестче?

— Обожаю!

Она корчит рожицу, заставляя меня усмехнуться:

— Стерва… одевайся…

Я беру ее полушубок, помогаю надеть и застегиваю пуговицы сам. Мои движения аккуратные, почти бережные, хотя внутри все еще гудит раздражение, которое накапливалось за столом и которое очень хочется вытряхнуть.

Попрощавшись со всеми и пожав руку малому, я вывожу Адель из дома.