Глава 44

Я забираю Адель из дома чуть раньше, чем планировал.

В шесть часов я уже везу ее в ресторан и интересуюсь, не могла ли она одеться потеплее.

Потому что на улице, блядь, холодная осень, а она напялила короткое платье и сверху накинула полушубок. И все.

— Нет, не могла, — колет она в ответ, встряхнув белокурыми кудрями. — Это платье я покупала во Франции и ни разу не надела. Это ужасно…

На ее театральное «ужасно» я не реагирую. По крайней мере, стараюсь.

Хотя очень хочется высадить ее, привести домой и заставить переодеться, но столик забронирован на шесть тридцать, поэтому молча давлю газ в пол.

Не потому, что тороплюсь. Потому что хочу скорее увидеть другую Адель. Не в колючках всю, а настоящую — ту, которую я уже видел в ресторане. Но тогда она была не со мной, а с мальчишкой из своего универа.

Эта мысль о ее прошлом режет наживую, но я тут же перекрываю ее собой. Заполняю. Стираю. Теперь здесь я, и больше никого. Я этого Яхонтова не пробивал, потому что с тех пор и не видел рядом с Адель, а значит меня это ебать не должно. По крайней мере, я себя так уговариваю, потому что разжигать внутри себя эти мысли… нахер надо…

Мы сидим друг напротив друга, и какое-то время просто молчим.

Адель пьет вино, придирчиво оценивая его на вкус. Не знаю, какое оно во Франции, но в этом ресторане оно стоящее.

— Вкусное… — замечает она.

Я расслабляюсь.

Адель вытянулась в кресле, закинув ногу на ногу, короткое платье оголяет колени, и я кожей чувствую чужие взгляды. Они скользят по ней — лениво, нагло, без разрешения. Меня это бесит до тихого, вязкого бешенства, и если можно было бы закрыть здесь всех за решетку — я бы это наверняка сделал.

Да… это распаляет.

Поэтому я закрываю на все глаза. Хватило мне двух ублюдков, которые покушались… на мое… Адель потом неделями отходила. От меня.

Она делает глоток вина и смотрит на меня поверх бокала. Долго. С вызовом и игривостью одновременно.

— Ты смотришь так, будто хочешь меня допросить, господин прокурор.

Я усмехаюсь, делаю глоток виски. Горло обжигает, но это не он мутит мне взгляд. Совсем не он.

— Может быть.

Я поправляю рубашку и расстегиваю на одну пуговицу больше обычного. В руке виски, но голова плывет не от алкоголя. От нее. От этой расслабленной Адель, которую я вижу так редко, что каждый такой момент хочется запомнить, зафиксировать, присвоить.

Сегодня она не в броне. Не в своих колючках.

И это наше первое свидание. Если это можно назвать свиданием…

Я предлагаю:

— Поехали завтра в другой ресторан?

Адель вскидывает брови.

— В другой? У меня завтра зачет по международному праву… я не могу…

Жаль.

Дома она закрывается. Натягивает колючки, держит дистанцию, будто все время готовится к удару. А здесь она словно отпускает контроль, и меня это вставляет.

Если бы я знал, что для такой Адель достаточно вывести ее на свидание — я бы делал это каждый день.

Потому что я хочу видеть ее другой. Постоянно.

— Ты сегодня странно на меня смотришь, — говорит она, лениво улыбаясь.

— Нельзя?

— Сегодня — можно…

— Заебись…

— Тебе нравится? Смотреть? — уточняет она. — Что ты видишь во мне?

— Вижу, что ты не похожа ни на отца, ни на мать. Ни на одного из них.

Она моргает и делает несколько жадных глотков вина.

— И, знаешь… Мне кажется, я нашел чистый бриллиант.

Адель усмехается:

— О, ты еще не видел мою мать… та еще стерва. И сильно пьяной ты меня не видел.

— Там все плохо? — спрашиваю спокойно.

— Да, — признается она с улыбкой. — Я становлюсь настоящей сукой.

— Ничего, — отвечаю, не отрывая взгляда. — Я как-нибудь переживу.

Адель пожимает плечами и отпивает вино. Она болтает босой ногой под столом, потом вдруг закидывает ее ко мне на колени — сначала будто случайно, потом остается. Через минуту она сбрасывает сапоги и уже спокойно закидывает обе ноги мне на колени, не глядя, будто так и должно быть.

Я ловлю ее щиколотки и медленно, почти лениво провожу пальцем по изгибу ступни. Она вздрагивает, но не убирает ноги. Только улыбается шире и, поедая заказанный салат, продолжает рассказывать о своем детстве.

Про то, как воровала абрикосы у соседей. И при этом заливисто смеется и хихикает. Смотрит на меня так открыто, что у меня внутри что-то болезненно сжимается. Потом рассказывает как пряталась под столом, когда ее мать напивалась, и они с отцом ссорились.

— Я могла просидеть там всю ночь… — поясняет Адель.

— А родители? — я хмурюсь, подбираясь.

— Никто из них не замечал моего отсутствия. Я могла вообще уйти из дома, и никто не заметит…

— Хуево…

— Да ну… нормально, — она пожимает плечами. — Зато меня никто не трогал. А то бывало, что мать может задеть меня по пьяни. А так под столом было тихо и… безопасно…

— Нет, это хуево, Адель, — поясняю ей. — Так не должно быть.

— Много чего не должно быть… мир вообще не идеален. Родителям было все равно, где я и с кем я, а вот мне не все равно, где она сейчас. Я должна о ней заботиться. И не говори, что не должна. Она все равно моя мать. У нее просто не было материнского инстинкта… она из роддома когда уходила, меня прямо там оставила. А потом уже отец за мной пришел…

Я чувствую, как мы ступаем на зыбкую почву.

Чувствую, как Адель закрывается, потому что единственное, что мне приходит на ум — это ебучий мат. Ибо последнее, что я представляю в этом мире как невозможное — это забыть своего ребенка в роддоме и уйти.

— Еще я мечтала стать актрисой, — переключается Адель, — потому что умела убедительно врать. Ну, родители научили. Они друг от друга постоянно что-то скрывали: отец своих баб, а мать — алкашку в сумках. Ты же это хотел знать? Ты хотел узнать меня лучше, так вот она я…

Я делаю глоток виски, даю себе секунду.

— Мне плевать на твое прошлое, Златовласка, — я очерчиваю взглядом ее кудри, отливающие золотом, — я так говорил и я от своих слов не отказываюсь.

— Ну, хорошо, а ты? — вдруг спрашивает она, наклоняя голову. — У тебя было хорошее детство?

— Хорошее. Мать давала любви, сколько нужно. Всем хватало.

— А почему ты стал прокурором?

— Потому что захотел. Вопреки отцу.

— Он был против?

— Он хотел, чтобы я шел по другой дороге. Уж точно не лез в законы и прокуроры…

Она смотрит внимательно, но не давит. Это подкупает.

Ее ноги все еще у меня на коленях, и я чувствую, как внутри медленно, опасно нарастает желание. Глубокое. Собственническое.

Сейчас, глядя на нее такую — расслабленную, красивую, пьяную этим вечером, я понимаю, что хочу еще больше. Хочу быть для нее не просто мужчиной напротив. Хочу стать ее фоном, ее привычкой, ее вселенной.

Даже если она этого не хочет. Даже если боится.

Я пялюсь на нее как завороженный мальчишка. Потому что это та Адель, до которой я всегда хотел добраться. Хотел добраться через это странное, болезненное желание стать для нее всем — даже зная, что она этого не хочет. Пока.

— На днях, кстати, прилетят мои родители и младший брат, — говорю я между делом. — Ты познакомишься с ними.

Я чувствую, как она напрягается.

— Нужно будет накрыть стол. Встретить с уважением. В моей семье так принято.

— Я… я не умею накрывать столы, — признается Адель, протрезвев.

— У тебя есть время научиться, — говорю ровно. — Постарайся.

— А если я им не понравлюсь?

— Понравишься.

— А если нет, Мурад?

— Ты не Ясмин, чтобы никому не понравиться. После нее им любая невестка покажется подарком судьбы.

Адель коротко усмехается.

— Ясмин хорошая…

Она делает паузу, потом смотрит на меня лукаво:

— Кстати. Ты так и не рассказал, почему она в тебя стреляла.

— Ну уж нет.

— Покажи шрам, — настаивает она, пересаживаясь ближе. — Я все равно посмотрю…

Она тянется через весь стол, наплевав на окружающих в ресторане, приподнимает край рубашки, и ее пальцы касаются моего шрама.

— Должно быть, у нее был веский повод… — выдыхает Адель, проводя по шраму подушечками пальцев.

У меня саднит горло.

— Если ты продолжишь, — говорю хрипло, с усилием возвращая взгляд на стол, — брачная ночь у нас случится сегодня. Прямо без церемоний.

Ее будто ветром сдувает. Она отстраняется, поправляет платье и садится на место.

— Ты кого-то убил? — спрашивает уже тише. — Поэтому она стреляла? Что за тайна такая?

Я бросаю на нее короткий взгляд.

— Я кое-кого убил.

— Что?.. — она замирает. — Ты шутишь?

Я усмехаюсь, но это не улыбка.

И на долю секунды, когда моргаю, я вижу ее.

Джулию.

Имя, которое невозможно вычеркнуть из жизни. Как, блядь, ни старайся — невозможно. Это был мой приказ, от которого нельзя было отказаться. А голос отца звучит в голове даже тогда, когда его нет рядом — и это тоже, блядь, навсегда.

Я слишком рано понял одну простую вещь: любовь отца не дают просто так. Ее нужно заслужить. Через послушание. Через результат. Через выполненную задачу.

Особенно я понял это там, куда меня перебрасывали. В горячих точках не терпят сомнений. Там не задают вопросов. Там приказы не обсуждают — их выполняют. Быстро. Четко. Без эмоций.

Там либо ты, либо тебя.

А отцовские приказы…

Они вообще считались чем-то вроде догмы. Почти святыми.

Он не хотел, чтобы я стал прокурором. Это был мой выбор. Моя попытка выйти из роли идеальной машины, которая умеет только одно — исполнять. Для него я был создан не для закона, а для давления. Для грязной работы. Для тех решений, которые потом удобно не вспоминать.

И каждый раз я думал: вот этот приказ — последний.

Вот сейчас он скажет: ты молодец.

Вот сейчас я наконец заслужу.

Адель смотрит на меня, ждет продолжения, но я говорю совсем иное. Потому что есть вещи, которые нельзя рассказать даже той, от кого сносит башню…

— Конечно, шучу…

Она выдыхает, расслабляется и снова тянется к бокалу.

— Мне завтра рано вставать…

— Вызову водителя и поедем домой, — киваю.

— Если я опьянею, не смей целовать меня… — шепчет она заплетающимся языком.

— Даже если будешь просить?

Она с улыбкой наклоняет голову:

— Даже если буду…

По пути домой, прижав уснувшую Адель к себе в салоне автомобиля, я понимаю, что не тащить ее в мою прошлую жизнь — это идеальный вариант для нас обоих. Идеальный вариант начать с чистого листа и жениться даже вопреки воле отца, потому что для него это значит лишь одно: идеальная машина, предназначенная для грязных дел, начала крошиться вдребезги.