Глава 58

Мурад

В груди у меня творится что-то ненормальное.

Будто кто-то вывернул сердце наизнанку и теперь медленно сжимает его в кулаке.

Впрочем, не кто-то, а одна конкретная особа.

В которую я влюбился, блядь, как зеленый пацан, а теперь приходится потрошить себя изнутри, чтобы заставить себя снова чувствовать, а оно нихуя…

Не получается больше чувствовать.

Там все нахуй атрофировано.

В голове нет мыслей. Там нет ни порядка, ни логики — только ебучий ураган из пустоты.

«По шкале от одного до десяти, насколько ты любишь боль?»

Она не ответила на мой вопрос.

Промолчала, упрямо поджав губы.

А я ждал ее ответа как конченный придурок и так и не дождался.

Что ж, придется гадать самому…

Я заторможенно скольжу взглядом по ее комнате.

Осмысление всех событий сейчас приходит с большим опозданием, ибо внутри все атрофировано, но мозги соображают, что здесь явно произошел ураган.

Адель в отчаянии искала паспорт, который я вообще-то забрал еще за пару недель до свадьбы, в день, когда навещал малого и передавал ее семье деньги.

Доверяй, но проверяй — это отцовский совет, которому я следовал. И не зря, потому что второй паспорт — это нехилый запасной аэродром. И она собиралась им, блядь, воспользоваться…

Кто бы сомневался?

Да все, кроме меня.

Уебан доверчивый, блядь.

— Мурад…

Услышав свое имя, невольно приходится фокусироваться в реальности. Не сразу понимаю, что она, это создание, обращается именно ко мне.

Что это вообще-то мое имя…

Что в моих руках ее паспорт.

Что я загоняю Златовласку в угол, а она храбрится, хотя нихуя не понимает, что ее ждет.

Я и сам не понимаю, что хочу с ней сделать.

Я не хочу ее.

Я ничего сейчас не хочу.

Это вообще странное ощущение — слышать свое имя из ее рта после всего, что произошло. Я сейчас только одного понять не могу — в какой именно момент все пошло к чертям собачьим?

Нихуя не пойму.

Я опускаю взгляд на обложку французского паспорта и невольно усмехаюсь.

Франция. Билет в беззаботную жизнь.

Пока сотни гостей обсуждают позор моей семьи, сама жена тихо собирается сесть в самолет и улететь к чертовой матери.

Неплохо.

Очень неплохо.

— Тебе нужен этот паспорт… — спрашиваю негромко.

— Ты уже спрашивал…

— Я забыл.

Я честно забыл.

Мозг атрофирован.

И с большой вероятностью я забуду вообще нахрен все, что здесь произойдет.

В груди грохочет сердце. Или остатки от него. И это не просто злость — нет, слишком просто было бы назвать это злостью.

Там целый ад.

Где-то между ребрами сталкиваются ярость, унижение, желание разнести половину этого дома…

— Мурад, мне нужен мой паспорт, — слышу словно издалека. — Ты не имел права забирать его…

Не имел права…

Это срабатывает как красная тряпка на быка.

Только вот я не бык.

Я полный осел.

Доверчивый осел. Еблан, если угодно.

Я машинально вытаскиваю из кармана сигареты и зажигалку, не отходя от Златовласки. Пальцы сами находят пачку, вытаскивают сигарету и прижимают к губам.

Адель что-то говорит, но мне, очевидно, похуй на ее болтовню. Впрочем, надо отдать ей должное — хорохорится она как глупый воробей перед большим голодным котом.

Я не слушаю ее. Слова расплываются где-то на краю сознания, как гул за стеной.

Щелк.

Огонек вспыхивает у кончика сигареты. Я втягиваю дым глубоко, почти жадно. Наверное, хочу прожечь им легкие изнутри, если это вообще нахуй возможно…

Комната наполняется запахом табака.

— Здесь нельзя курить! — ее голос становится резче. — Ты совсем с ума сошел?

Сошел. Давно. В ту секунду, когда впервые увидел тебя и вытащил из окна сраного туалета.

Я медленно выдыхаю дым в сторону потолка.

Вторую затяжку я делаю, уже не сводя с нее глаз. Внутри меня — настоящий апокалипсис. Рай и ад сорвались с петель и крушат все на своем пути, а любовь гниет и воняет гарью — такой, что я чувствую, как трещат ребра.

Адель садится на кровать, обнимая себя за плечи и не сводя глаз с ебучего паспорта. Хоть бы раз посмотрела мне в глаза, сука…

Она хочет поговорить, да…

Договориться, чтобы я отдал ей паспорт. Сама-то она его не заберет, силенок не хватит. И это она понимает. На это мозгов хватает.

А я сейчас не то, что договариваться не в состоянии, я даже думать не в состоянии.

Я как робот.

Без мыслей, без чувств.

Меня даже ее вид сейчас не вставляет, хотя там сто процентов есть что оценить. Щеки красные, глаза горят — хоть и злые, но такие живые. Волосы сексуально растрепались. Наверное, Адель в целом выглядит сексуально. Она всегда так выглядела. И она вроде как моя жена, но я не чувствую этого тоже.

Я. Ничего. Не чувствую.

Я лениво скольжу взглядом по ее телу. Ткань свадебного платья натягивается на груди, плечо обнажилось, сбившийся подол платья открывает бедро…

В груди пусто.

Хотя я ждал этой ночи. Представлял ее. Сотни раз представлял нахуй.

Я делаю еще одну затяжку.

— Ты оглох? — бросает она, не выдержав. — Я сказала, потуши сигарету.

Я усмехаюсь.

— Вот, как ты разговариваешь с мужем?

— Ты ведешь себя как псих!

Она вскакивает с кровати, но вовремя тормозит себя.

Вовремя, потому что я сейчас за свои действия не отвечаю.

— Это единственное, что тебя волнует? — голос у меня хриплый от дыма. — Сигарета, блядь?

Я стряхиваю пепел прямо на пол. Пламя на кончике тлеет ярко-оранжевым, и только сейчас я вспоминаю, что все еще держу в другой руке ее паспорт, поэтому медленно опускаю тлеющий конец сигареты к обложке.

Тлеющий табак касается ее паспорта.

— Не смей…

Я смотрю на это черное пятно, отнимаю сигарету и снова затягиваюсь. Дым заполняет грудь, немного глушит шум в голове, а потом я спокойно достаю зажигалку.

Адель замирает.

— Ты что… Ты что собираешься сейчас делать?..

Я не особо понимаю ее речь. Она говорит что-то еще и дергается ко мне ближе, но с осторожностью, ибо видит, что я взвинченный…

А я ебать какой взвинченный…

Я делаю еще одну затяжку, выбрасываю сигарету на пол и подношу огонь зажигалки к краю паспорта.

— Ты правда думала, — мой голос выходит хриплым, — что просто улетишь?

— Мурад… пожалуйста…

— «Пожалуйста», — я иронично усмехаюсь. — Вот, как ты заговорила…

Я поджигаю ее паспорт, и пламя быстро начинают пожирать бумагу.

Страницы паспорта вспыхивают моментально, и Адель резко бросается вперед.

— Нет!

Она хватает меня за руку, пытается вырвать документ, но огонь уже жадно пожирает страницы.

Забавное зрелище.

— МУРАД!

Жар касается пальцев, но было бы удивительно, если бы я почувствовал боль. Я бы даже хотел почувствовать ее, но после всего унижения, что я испытал после просмотра забавного кинофильма на собственной свадьбе, мне на все это похуй.

Хоть режьте меня сейчас — похуй.

Огонь уже разрастается, страницы темнеют, сворачиваются.

Жар касается пальцев.

Горячо, наверное.

— Не-е-ет!

Адель впивается в мою руку, пытаясь дотянуться до паспорта, но я поднимаю руку выше.

Если бы она так тянулась ко мне раньше, как тянется сейчас в попытке спасти паспорт…

— Остановись! Отдай, отдай!..

Ее грудь быстро поднимается и опускается, белые кудри касаются моей кожи, и на секунду мне кажется, что если я сейчас наклонюсь чуть ниже, просто уткнусь лицом в ее волосы и вдохну их аромат, то снова хоть что-то почувствую.

И ее запах действительно ударяет в голову сильнее любого алкоголя. Вкусный. Мой.

Я жадно втягиваю воздух, словно не дышал вечность, пока паспорт в моей руке уже почти расплавился.

— Мурад! Отдай! Отда-ай!

— Забирай… — хриплю с усмешкой.

Я разжимаю пальцы, когда от паспорта остается один обугленный хлам, и его клочки падают на пол.

Адель тут же опускается следом, хватает их, будто еще можно что-то спасти, и со слезами смотрит на то, что осталось от ее паспорта.

Хуйня осталась, а не паспорт.

Я медленно расстегиваю еще одну пуговицу на рубашке, чувствуя, как под кожей все кипит, и смотрю на нее сверху вниз, понимая, что теперь ей некуда бежать.

— Что ты наделал?! — ее голос звучит почти истерично.

— Забавно, — шиплю я, опускаясь на ее уровень. — Трахалась с футболистом ты, а наделал — я.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах такое отчаяние, что это еще раз подтверждает.

Трахалась.

Она трахалась с ним.

— Встань и скажи, что это не так. Скажи, что не трахалась.

Адель со злостью поджимает губы и, собирая паспорт по обуглившимся кускам, бросает:

— Я ничего не буду доказывать!

Не будет она доказывать…

Вот как…

Она даже не успевает понять, что происходит, когда я поднимаю ее с пола за шею и резко прижимаю к стене.

Ее спина ударяется о стену, а изо рта вырывается испуганный крик.

— Ох!

Одному богу известно, откуда у меня столько силы, ибо я ее тоже не чувствую — эту силу.

Не чувствую, как можно, а как нельзя.

Да и похуй мне, если честно…

Адель такая… слишком легкая…

Слишком хрупкая…

— Пусти!

Под моими пальцами бешено бьется жилка на ее шее, и это… сладко, ибо ее сердце бьется как сумасшедшее.

Она хватает меня за запястье, пытается оттолкнуть, но хуй там был…

Я наклоняюсь чуть ближе и шумно втягиваю воздух у ее шеи, пока она хрипит.

Запах ее кожи бьет в голову.

— Ты меня задушишь…

— Задушу, — шепчу в ответ. — Это лишь малое, что я с тобой сегодня сделаю… дорогая жена…

— Мурад!..

Я на секунду утыкаюсь носом в изгиб ее шеи и делаю глубокий, шумный вдох, словно этот воздух может хоть немного остудить тот пожар, который бушует у меня внутри.

Но становится только хуже.

— Я уничтожил твой билет в один конец. Ты никуда не улетишь, Адель. Ты сдохнешь здесь. Рядом со мной.

— Ненавижу тебя! Ненавижу!

— И похуй…

Адель начинает биться в моих руках, но, один хер, я ничего не чувствую, даже когда она дергается еще сильнее, на последнем издыхании.

И это ебучее сопротивление окончательно выбивает из меня остатки терпения, особенно, когда ее ногти впиваются в мою шею, царапая и оставляя на ней жирный кровавый след.

Звук пощечины выходит сухим и громким.

Я не чувствую ладонь и количество силы, которую приложил. Я ничего не чувствую, но без пальто мне становится легче дышать.

Мне нравится… без пальто…

Адель резко дергается и наконец замирает в моих руках.

— Расскажи, какая боль на вкус, — прошу ее. — Расскажи, Адель. Ибо я ничего не чувствую.

Красноречивым ответом мне являются ее слезы и кровь на губе, потому что на моем пальце обручальное кольцо и силы килограмм под сто.

Ее тело обмякает.

— Лучше бы ты сбежала, как и собиралась сделать, — цежу ей в макушку. — Зря ты осталась. Зря Эльман тебя поймал, суку…

Я резко разжимаю ладонь, и Златовласка падает на пол у стены, тяжело дыша, пытаясь понять, что только что произошло.

Но роскошь закончилась.

Слишком поздно для роскоши.

— С твоим отцом я договорился, и сюда никто не приедет.

Она всхлипывает, а у меня ярость клокочет в горле, требуя выхода.

Я наклоняюсь и подхватываю ее безвольное тело, чувствуя, какая она легкая и слабая по сравнению с той бурей, что рвет меня на части.

— Нет! — визжит она.

— Да, — цежу сквозь зубы. — Раздевайся и покажи, чему ты научилась со своим ебырем.

Я перехватываю ее сильнее и бросаю на кровать, а сам дышу, пытаясь хоть немного унять этот чертов шторм внутри, но становится только хуже.

При виде ее беспомощности становится только хуже.

— Ты задолжала мне брачную ночь, дорогая жена.

Я сдираю с себя рубашку через голову. Пуговицы летят к херам, и мне плевать. Плевать на все, кроме одного — этой ночью она поймет, чьей женой она стала.