Глава 10. Демид

– Что-нибудь нашли? Следы есть? – лицо Демида было серым от недосыпа, под глазами залегли тени, – Неужели человек просто растворился?

– Дем, – начальник охраны положил перед ним несколько снимков, – Вот с камер на дороге получили… Вечер уже был, но этот белый мерс остановился и кого-то подобрал. Номеров не видно, к сожалению. Понятно только, что за рулем была баба – вот здесь видно получше, – он ткнул пальцем в нечеткий снимок, – Блонда в черном костюме.

– Ездили на место, Коль? – встрепенулся Демид, – Може что-то на дороге…

– Нет ничего, – покачал головой Николай, – Пусто… только тюльпаны сломанные валяются, но это же не то, да?

– Тюльпаны говоришь? – Демид вспомнил, как Галя говорила про цветы, которые сорвала с клумбы Полина… он задумался, точно! Она сказала “... цветы нюхала, тюльпаны рвала”, – Так, ищем этот мерс. Обращаем внимание на владельцев женщин, или тех, у кого доверенность. Вот здесь, – он протянул фотографию Николаю, – Девушка странно стоит, у нее похоже что-то с ногой. Проверь на всякий случай все травмпункты и больницы.

– Есть. – Николай кивнул и вышел из кабинета. Дверь закрылась, отсекая последние звуки. Демид провёл рукой по лицу, будто стирая маску начальника. Ощущение было гадкое, липкое. Не злость даже. Пустота. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки, и весь гул ярости, который заглушал всё остальное, разом стих. Остался только холодный осадок. Она сбежала. Ей кто-то помог. А он — нет. Не смог.

Тишина обрушилась на Демида, густая, давящая. Он разложил перед собой фотографии. На первом снимке – смутный силуэт у дороги. На втором – открытая дверь белого автомобиля. На третьем – пятно, которое можно принять за лицо блондинки за стеклом.

Он уставился на это пятно, сжимая челюсти до хруста. Кто ты? Мысль билась, как пойманная муха. Кто эта стерва в костюме, которая посмела подобрать то, что принадлежит ему? Нет. Что… что он считал своим? Долг? Да. Но долг был к Аркашке. А к ней… К ней теперь был долг его, Демида. Долг за испуганные глаза. За то, что он, как последний быдлан, вломился в ее жизнь, как в незапертую квартиру.

Он отшвырнул фотографии. Они рассыпались по столу. Глупо. Слабость. Жалеть крысу, которая удрала из клетки. Надо было не играть в благородство, не давать ей времени. Надо было сразу…

“Придется тебе постараться, кукла”. Его собственные слова вернулись бумерангом, ударив по переносице. Идиот. Ты ей вынес приговор, а теперь сам же и ходишь, не находишь себе места. Сейчас он ненавидел себя за эти слова… жестокие, злые, беспощадные. Она сжалась тогда, как от удара.

Он встал, подошел к бару. Не пить. Просто чтобы занять руки. Взял в руки тяжелую хрустальную стопку. Поставил на место. В голове, против воли, всплыл образ: она не в этой комнате. Она в чужой квартире. Пьет чай. И, наверное, дрожит при каждом шорохе за дверью. Дрожит от мысли о нем. От одной этой мысли что-то едкое и горячее подкатило к горлу. Не желание. Не ярость. Стыд. Горячий, унизительный стыд, которого он не знал со времен первой отсидки, когда паханы заставляли его мыть полы в камере.

Ему было плевать, что о нем думают. Но чтобы его так боялись… Чтобы быть для кого-то не просто опасностью, а ночным кошмаром, монстром из-под кровати… Это оказалось нестерпимо. Потому что это делало его тем самым уродом, от которого когда-то сбежала его мать. Тем самым тираном, на которых он сам объявлял охоту.

Он резко повернулся к окну. Надо было найти. Надо было вернуть. Не для того, чтобы сломать. А чтобы… Что? Сказать “извини”? Рассмеялся бы сам, если б мог. Нет. Чтобы увидеть. Увидеть ее живой и невредимой. Убедиться, что с ней все в порядке. А потом… Потом решить, что делать с этим долгом, с этим проклятым ворованным общаком, который висел на ней, как камень на шее. Может, просто отпустить? Стервец Аркашка все равно в аду уже отбывает свое. Но отпустить — означало признать поражение. Перед людьми. Перед самим собой. Он не мог. Вот и весь его душевный трепет. Проклятый тупик. С одной стороны — железная необходимость вернуть свое, сохранить лицо. С другой — омерзительное, новое для него чувство, что лицо-то он уже потерял, стоило только этой девчонке посмотреть на него своими огромными серыми глазами.

Он ударил кулаком по подоконнику. Тупо, больно. Хорошо. Боль проясняет мысли. Сентименты — в сторону. Работать. Нельзя допустить, чтобы в ее кошмарах являлся он. Он не такой. И никогда таким не был и она должна это узнать. А деньги? А деньги?... Он их найдёт и сам. А она... она хотя бы перестанет смотреть на него, как на чудовище. Должна же быть какая-то цена у этого её взгляда?

Его взгляд упал на снимок с тюльпанами. Сломанные стебли. Выброшенная красота.

– Ладно, Поленька, – прошептал он в стекло, за которым сгущались сумерки. – Играем. Ты прячешься. Я ищу. Посмотрим, кто кого перехитрит. И кто из нас в итоге окажется в дураках.

Он уже не знал, к кому обращается — к ней, к призраку Аркашки или к самому себе. Но решение созрело, холодное и четкое: он найдет ее. А там будь что будет.

– Глеб? – Демид набрал номер племянника, – Поднимись ко мне. Да. Нужна твоя профессиональная помощь. Какая? – он усмехнулся, – Будем с тобой сайты всех больничек проверять… Не перебивай! – рявкнул он, – К черту их официальные каналы, мне нужны внутренние – те, которыми пользуются сотрудники. Жду.