Глава 11

– Марта, – сглотнула я ком в горле, – Можно я спрошу?

– Спрашивай. – кивнула она и опять отвернулась к окну.

– Почему вы со мной возитесь? Зачем вам все это? – я вздохнула, – Ведь вам было бы проще…

– Проще? – усмехнувшись, перебила она меня, – Ты слишком еще молода и не понимаешь, что проще. – она присела к столу напротив меня, – Видишь ли, Лина, я занимаюсь тем, что помогаю женщинам, попавшим в беду. Кого-то бил или унижал муж или отец… отчим, мать… Бывает, что это не только физическое воздействие, но бывает, что это не только физическое воздействие, но и давление, от которого невозможно спрятаться. Или так называемая “забота”, которая душит крепче удавки. – Марта говорила ровно, без пафоса, будто диктовала медицинское заключение. – У кого-то отняли детей. Кто-то оказался на улице после двадцати лет брака с одной сумкой.

Она взяла со стола свою чашку с остывшим кофе, посмотрела на темную жидкость.

– Я руководитель реабилитационного центра. – В уголке ее губ дрогнуло что-то вроде улыбки. – Мы не даем подаяния. Мы даем инструменты. Крышу над головой — да, но с условием, что ты начнешь работать, учиться или хотя бы ходить к психологу, чтобы перестать прыгать от каждого хлопка двери. Помогаем восстановить документы, найти работу, составить заявление в суд. Иногда — просто выслушать. Без осуждения и советов «вернись, он же любит».

Она замолчала, и в этой паузе было больше смысла, чем в словах.

– Видишь ли, Лина, проще было бы проехать мимо. Закрыть глаза. Сказать: “У каждого своя судьба”. Но тогда… – она медленно поставила чашку на стол, – тогда я должна была бы признать, что все, что я делаю каждый день, все эти папки с делами, суды, изматывающие разговоры — это просто работа. А это не работа. Это – противовес. Каждой сломанной душе, которую ко мне привозят, я могу противопоставить только одно: “Ты не одна. И ты не должна с этим жить”. Это единственный способ не сойти с ума от всего, что видишь.

Она посмотрела прямо на Полю, и в ее ледяных глазах вдруг мелькнуло что-то неуловимо живое. Усталое. Человеческое.

– А с тобой… с тобой было проще всего. Потому что в твоих глазах я увидела не просто страх. Я увидела ярость. А ярость – это уже не жертва. Это топливо. И его очень жалко тушить.

– Ярость? – повторила я, и слово прозвучало странно, будто я в первый раз его слышала. Во мне была дрожь, страх, отчаяние. А она увидела ярость? Я сжала кулаки под столом. Может быть, она была права. Может, там, в самой глубине, куда я сама боялась заглянуть, и жила черная, вязкая ярость. На отца, который втянул меня в это. На Демида. На весь мир.

Марта наблюдала за мной, будто читая эти мысли по дрожащим уголкам губ. – Готова ли ты изменить свою жизнь, Лина? – спросила она прямо. – Не просто убежать. Не просто спрятаться. А изменить. Это больно. Это значит признать, что все, что было до этого – бедность, страх, эта ваша хрущевка, – это была не вся жизнь, а только ее начало, которое тебе не повезло получить. Тебе придется учиться заново. Доверять. Бороться. И, возможно, даже вернуться лицом к лицу со своим страхом, чтобы наконец перестать от него бегать. Готова?

Я не задумывалась ни на секунду. Внутри что-то щелкнуло, как замок. Я кивнула. – Да. Готова.

Марта медленно кивнула в ответ, и я увидела в ее взгляде не одобрение, а скорее… уважение. Как будто я только что подписала тяжелый, но честный контракт. – Хорошо, – сказала она просто. – Тогда начинаем завтра.

Наступила тишина. Отвага, которая на секунду меня переполнила, схлынула, оставив смущение. Я украдкой посмотрела на ту фотографию на стене. На счастливую Марту, которой больше не существовало.

– Марта? – тихо спросила я, не в силах сдержать любопытство и что-то еще, похожее на благодарность, которая искала причину. – Почему вы… почему вы вообще всем этим занимаетесь?

Она не ответила сразу. Ее взгляд скользнул к фотографии, задержался на ней на долю секунды – так быстро, что я почти не успела заметить, как что-то в ее строгом, ледяном лице дрогнуло и вновь застыло. Но я успела.

Потом она резко встала, отвернувшись к окну, где ночной город уже сменялся первыми серыми красками рассвета. – Может быть, потом расскажу, – прозвучало сухо, почти отрезано. – А сейчас… – она обернулась, и на ее лице снова была привычная маска усталой деловитости. – Сейчас мы должны отдохнуть. Слишком тяжелый был день для обеих. Иди ложись. Твой диван там.

Она не стала ждать ответа, направилась к раковине, чтобы помыть свою чашку. Разговор был окончен. Но в том, как она взглянула на фотографию, и в том, как оборвала себя, было больше правды о ее прошлом, чем мог бы дать любой долгий рассказ. Я поняла, что путь, на который она меня звала, она уже прошла сама. И до конца не дошла. Или дошла, но цена оказалась навсегда вмонтирована в стены этой пустой, безупречной студии и в одну-единственную рамку на стене.

– Спокойной ночи, Марта, – прошептала я. – Спокойной, Лина, – донеслось от раковины. – И перестань смотреть на меня, как на святую. Я просто делаю то, что должна. Вот и ты теперь будешь делать то, что должна. Начнем с того, чтобы выспаться.