Глава 8

Вера

Расплату я ждала к вечеру. Надеялась помыться без спешки, как следует отругать себя, уснуть, закусив губу от щемящих воспоминаний, после — приготовить роскошный ужин, чтобы немного притупить бдительность своего супруга, разведчика в прошлом. Но он — разведчик в настоящем. Ещё с первым звонком он почуял неладное и выехал, как только смог.

Беспрепятственно открываю верхний замок, а когда пытаюсь провернуть ключ в нижнем, понимаю, что он и не заперт. С голодных лет у меня привычка закрывать жилище на все, что только можно, так что трястись от волнения я начинаю ещё на площадке. Прохожу, виновато опустив голову.

— Нас никто не видел, — мямлю тихонько.

— Рассказывай! — грозно приказывает Ярослав, и я сбивчиво пересказываю все события, оставляя для себя особенно интимные моменты.

Туров тяжело вздыхает.

— Иди спать.

— А ты? — впервые поднимаю на него взгляд и кривлюсь от сострадания: ему бы не помешало в первую очередь.

— Рога отпиливать буду, — делает страшное лицо и показывает мне свой кулачище: — Кошка бесстыжая!

— А сам ты чем занимался? — не остаюсь в долгу, обиженно дуя губы.

— Брысь, — шикает, сурово сведя брови к переносице.

Стыжая я. И никогда бы супругу не изменила, если бы хоть на полпроцента его таковым считала. Но у меня вместо мужа «бро» и тревожно мне скорее от того, что Покровский теперь в курсе. Тревожно и вместе с тем радостно: супругу я изменила, а от прожигающего сердце чувства вины наконец-то избавилась.

И тошно, и сладко. Страшно и хочется ещё. Страшно хочется ещё… Касаюсь своей кожи мочалкой и по рукам мурашки бегут: тело моментально вспоминает его прикосновения. Я не знаю, существует ли в мире хоть один мужчина, не уступающий ему по темпераменту. Я не знаю, как с этим внутренним огнём он умудряется делать непроницаемое лицо и смотреть холодным взглядом. Или просто все дело в том, что мы сошлись как части пазла. Картина складывается, когда мы вместе. Порознь — лишь бесполезный кусок картона с неровными краями и неясным абстрактным изображением.

Рисовать вдруг захотелось. Не карандашом, красками. Цветными, яркими, разными! А потом замазать черным, потому что Ветров прав: скрывать эйфорию и внутренний подъем от вожделенной близости будет сложно. Но у меня есть план. Я придумала его там, в бассейне, под водой, когда поняла, что ни на что не променяю этот шанс снова сгорать в его руках.

Никто не догадается даже. Сделаю себе больно перед выходом на улицу, чтобы улыбку с лица стереть. Ущипну или вроде того — ничего же сложного? Потом — проведаю близких. Приведу в порядок могилы, что и так неплохо было бы сделать. Посажу бархатцы, папа их очень любил. Маме тоже, потому что она всегда и во всём с ним соглашалась. Бабушке букет живых: денег на участок, гроб и прочее у нас не было, хоронили урну с прахом на куцем клочке земли. Плакать буду, тосковать по ним, не сдерживаясь.

От одних планов на день моё лицо мрачнеет, все получится. С ним ничего не случится. Я не дам повода. Ветров ничего не сделает.

— Котова, блядь! — яростно орёт Ярослав и выбивает дверь в ванну.

Просто выбивает ногой, влетая и вставая прямо напротив меня, через стекло душевой. У меня ещё треск в ушах не стих и прошлый его крик, ещё сердце, прыгнувшее к горлу, на место не вернулось, дыхание от испуга не успело нормализоваться, как он рявкает, вылупив глаза и сжав кулаки:

— Влад в больнице!

В груди лопается последняя ниточка, на которой держалось сердце. Оно ухает вниз, давление подскакивает и перед глазами начинает темнеть. Руки опускаются вдоль тела, мочалка выскальзывает, оставляя на ноге след из пены, который тут же смывают крупные капли, падающие как будто с потолка. Все тело окутывает невероятная слабость. В мыслях одна и та же фраза крутится, сказанная, чтобы оттолкнуть Покровского на время.

Мы прощаемся.

Прощаемся…

Стою с тахикардией и открытым ртом, в который заливается вода и не могу даже заорать с безысходности.

Боже, что я натворила?.. Почему поддалась искушению? Как я могла так беспечно отнестись к прямым угрозам? С чего я вдруг решила, что могу сама управлять своей судьбой? Что могу всех перехитрить…

Во взгляде Ярослава лютая ненависть и я могу лишь поддержать его в этом. Я ненавижу себя. Я себя презираю. Я ничтожна и слаба. Глупа. И променяла два часа вместе на возможность провести с любимым всю оставшуюся жизнь.

— Кошка, — Ярослав немного смягчается, но по-прежнему хмурится. Ищет взглядом банный халат, кое-как прикрывает болтающуюся на нижних петлях дверь, снимает с крючка полотенце и делает шаг к стеклу. — Выходи, обсудим. Погорячился, — спокойным голосом уже.

Или мне так за звоном в ушах кажется. Монотонный звук, зудящий, постепенно наращивающий громкость, вытесняет все прочие. Лицо Турова за чёрной рябью уже едва различаю. Но ещё соображаю. Осознаю, что вот-вот упаду в обморок. Понимаю, что мне нужно сесть, нужно сделать так, чтобы ноги оказались повыше, тогда кровь снова прильет к мозгу и я не отключусь, но тело свое я уже не чувствую и, как следствие, не контролирую.

Последнее, что помню — как Ярослав выругался и дёрнулся в мою сторону. И как накрыло необходимым в те минуты забвением.