Глава 39. Что в мире важнее всего?

Айк

Я бегу так быстро, как, наверное, не бегал даже спринты в школе.

Когда оказываюсь рядом, опускаюсь на колени перед Марией. Трясущимися руками подхватываю голову жены, пытаясь понять, как она. Мне сейчас ничего на свете не нужно, только бы знать, что она жива.

— Маша, Машенька моя!

Ее ресницы подрагивают, она открывает глаза, смотрит на меня, но взгляд расфокусирован, а справа у виска кровь. Крови много! Она пачкает волосы, крупные бордовые капли падают на асфальт.

Меня передергивает от дикого, животного страха за нее.

Всеми силами стараюсь его не показывать, обещаю жене:

— Все будет хорошо, милая! Я сейчас…

Выхватываю из кармана телефон, звоню в скорую.

Когда обрисовываю ситуацию, они обещают прислать машину в течение нескольких минут.

Из гостиницы высыпают люди, они подходят, предлагают помощь. Я даже ничего не слышу, сосредоточенный на Марии. Весь мой мир сузился до ее лица.

Скорая приезжает быстро.

Они подвозят каталку, укладывают на нее Марию, погружают каталку в машину.

Я стою рядом, в оба глаза слежу за каждым движением врачей. В этот момент слышу у себя возле уха мужской голос:

— Она выскочила как из ниоткуда, я ее не видел в зеркале! Клянусь, не видел!

Разворачиваюсь, вижу перед собой здорового коротко стриженного борова, водителя того самого джипа, который сбил Марию.

Понять не успеваю, как впечатываю кулак ему в морду…

* * *

Айк

Я хожу возле палаты Марии, жду, когда оттуда выйдет врач.

От волнения дышать нормально не могу. И молюсь, молюсь… А что еще делать? Об остальном я уже позаботился. Марию привезли в частную клинику, которую мы вот уже несколько лет посещаем всей семьей. Положили в одноместную палату.

Все, что остается: ждать и молиться, молиться и ждать.

Когда наконец вижу врача, сразу подхожу к нему, спрашиваю:

— Как она?

Седовласый мужчина в очках с золотой оправой качает головой, смотрит на меня осуждающе:

— Как же вы так не следите за женой, что она у вас под машины попадает? Женский организм — хрупкая вещь…

Он бьет по больному.

Я себе уже и так проел всю плешь из-за того, что случилось. Не поругайся мы с ней, Мария не неслась бы по парковке как сумасшедшая. Уж конечно, не попала бы под колеса выезжающей машины.

Доктор тем временем продолжает:

— Ушиб головы, сотрясение мозга, растяжение лодыжки и кисти, синяки, ссадины. Досталось ей, но вылечим, будет как новенькая. Однако вы же понимаете, что для беременных такие приключения не проходят бесследно. Меня беспокоит ее состояние, матка в тонусе. Оно неудивительно, конечно, после такого столкновения, плюс стресс от пережитого. Но это непосредственная угроза выкидыша в первом триместре. С ее отрицательным резус-фактором такого нельзя допускать, потом могут быть осложнения, и никого вам больше не родит. Оно вам надо?

От его слов моя спина покрывается холодным потом.

А оно мне сто лет в обед не сдалось! Это же прощай картина, где мы с Марией отдыхаем, окруженные детьми, на даче у моря. Прощай мечта!

— Мне этого точно не надо, — качаю головой.

— В таком случае берегите жену, не допускайте никаких волнений, только отдых, здоровый сон, качественная еда.

— Можно к ней? — спрашиваю с надеждой.

— Ей поставили капельницу, она спит.

— Я тихонько рядом посижу, — обещаю доктору.

— Сидите, — пожимает он плечами.

Я жму ему руку, спешу в палату.

Комната с белыми стенами и белыми же жалюзи вмещает в себя кресло, небольшой стол и кровать, на которой лежит Мария. Жена укрыта белым покрывалом, из-под которого видна перетянутая эластичным бинтом нога. На голове Марии повязка, а по левую сторону стоит капельница.

Медсестра проверяет катетер на руке Марии, кивает мне и уходит.

Я усаживаюсь в кресло рядом с кроватью, замираю в ожидании.

Только бы поправилась, только бы с ней больше ничего не случилось!

Мария вправду спит, но неспокойно. Замечаю, как глаза под веками двигаются, будто ей снится что-то плохое.

А что хорошего может ей сниться после всего?

Как вспомню картину того, как ее сбивает машина, так внутри все переворачивается. Я в жизни так не пугался, как сегодня. Мне до такой степени больно за жену, что отдал бы что угодно, лишь бы Мария больше никогда не попала в такую ситуацию.

Чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

Достаю, читаю сообщение от Давида: «Пап, не могу дозвониться до мамы. Она недоступна, я волнуюсь».

Что ответить сыну? Твоя мать попала под машину, потому что отец дебил?

Печатаю: «Мама легла в больницу на обследование, все в порядке, она сейчас спит».

«Что случилось???» — Сын не скупится на вопросительные знаки.

Чешу лоб, соображая, как бы ответить нейтральнее.

«Так было нужно, я сейчас с ней, за всем прослежу».

Лучше пусть пока не знает про то, что случилось на самом деле. Одно дело узнать, что маму сбили, когда она стоит перед тобой живая, здоровая, другое — когда лежит в больнице, и ты понятия не имеешь, как обстоят дела в действительности. Фантазия у сына богатая, еще напридумывает всякое.

«Точно все ок?» — не унимается Давид.

«Точно», — вру. «А зачем ты звонил матери? У тебя все в порядке?»

«Норм. Я просто имя придумал, если мама сестру родит. Эсминэ. Красивое, да? У нас новая соседка с таким именем, гуляли вместе сегодня, вот я и подумал».

Впервые слышу от сына упоминание о какой-то девочке. Растет пацан.

Но то, что ждет, кого мать родит, больно царапает.

«Очень красивое имя», — отвечаю ему.

Давид ждет малыша, Лиана тоже ждет, судя по последнему разговору с ней. Теща ждет, свояченица. Мария ждет…

И я еще до вчерашнего дня очень ждал.

Вроде бы мне-то теперь уже точно ждать нечего, но поди ж ты, заботит судьба малыша. Очень заботит. Хоть триста раз скажите, что не мой, а все равно дорог.

Он же продолжение Марии! Я его за прошедшие недели успел полюбить, своим посчитал.

К Веркиному ребенку ничего не испытываю, а вот к плоду жены очень сильные чувства. Хочу, чтобы рос, креп, увидел этот мир.

И разводиться с женой уже совсем не хочу.

Ласкаю взглядом каждую ее черту, и отчетливо понимаю, что люблю даже больше, чем раньше. Никогда не прекращу любить.

Гнева на нее больше нет, он весь вышел через дикое волнение еще там, на парковке у отеля. В ту минуту, когда я держал ее окровавленную голову, только о том и думал, что больше никогда от себя не отпущу жену. Что я лучше сам умру, чем позволю ей еще как-то пострадать.

Лучше бы меня там сбили, а не ее, честное слово.

Нет, развод — не вариант. Эдак я с ума сойду. Всю жизнь буду вокруг нее кружить, кусать локти, что я не с ней, мучиться. Все равно ведь никогда из сердца не вырву.

Не хочу с ней расставаться.

А вот чего хочу, так это выполнять указания врача — окружать заботой, вниманием, оградить от стрессов, носить ей фрукты, возить на обследования. Главное — забрать домой с детьми, и чтоб уж навсегда. Без ругани и ссор жить вместе одной семьей, как раньше.

И что ж теперь? Принимать ее как есть?

Оно дико звучит, да. Принять обратно жену с чужим ребенком в животе. Но, если рассудить по-честному, у нас с Марией счет один-один. Если она меня настолько любит, что даже пришла в отель, лишь бы я не накуролесил, значит принимает, несмотря ни на что. И я должен.

Да что я, ребенка не воспитаю, что ли? Воспитаю. А то, что не мой, так никому не обязательно знать. Я знаю — этого достаточно, и то лучше бы не знал, к шутам оно нужно, такое знание. Как же хорошо, что я не отправил результаты теста отцу. Как увидел, так и выпал из реальности, кажется, только сейчас в эту реальность и вернулся. А отец не позвонил, не напомнил. И к лучшему.

Никто никогда не узнает…

Но я поставлю жесткое условие, конечно же. Пусть Мария мне потом четвертого родит, чтобы трое моих отпрысков, как я всегда и хотел. Вот придет в себя, чуть поправится, я ей все это расскажу.

Снова ласкаю взглядом любимое лицо, вижу, как подрагивают ресницы. Просыпается моя красавица…

— Айк! — стонет Мария слабым голосом.

Она смотрит на меня особенным, пронизывающим взглядом. Замечаю, как в уголках ее глаз собираются слезы.

Меня моментально пробирает от этого зрелища. С чего я решил, что ее слезы хоть когда-нибудь прекратят на меня действовать?

Подаюсь к ней.

— Ты что, милая? Не плачь, не надо.

— Это я виновата, — она тихо всхлипывает.

— В чем? — искренне удивляюсь.

— Как ты не понимаешь? — причитает она. — Я ведь, когда узнала, что беременна, поначалу даже не обрадовалась! Думала, надо оно мне или нет, сомневалась…

— И что? — развожу руками.

— Ну как что? Вот вселенная мне и отомстила за те ужасные мысли! Раз не хочешь ребенка, Маша, вот тебе столкновение с машиной. Очевидно же, разве нет? Доктор сказал, есть серьезные риски. Это мне наказание за те мерзкие мысли, сомнения…

Мотаю головой, силясь вместить в мозг эту информацию, но не вмещается.

Вскакиваю с кресла, пододвигаю его к кровати Марии почти вплотную, снова устраиваюсь в нем, начинаю ее успокаивать:

— Что за глупости ты говоришь? Ты ни в чем не виновата. Мало ли в чем ты сомневалась, многие сомневаются, так бывает. Но никого потом за эти сомнения машины не сбивают. Ты ни при чем! Несчастный случай…

— Я его теперь уже очень хочу и очень люблю… — стонет Мария и кладет правую руку на живот. — Я не могу потерять ребенка, понимаешь?

Ее голос дрожит, а взгляд такой грустный, что меня пробирает до самых внутренностей.

— Ты его не потеряешь! — обещаю ей. — У тебя будет лучший уход, лекарства, витамины, еда и покой…

Как только я произношу последнее слово, губы Марии кривятся.

— Какой покой? — вдруг вскрикивает она. — Нет его давно!

Черт возьми, она права. С самого дня рождения Лианы никакого покоя в нашей семье нет и в помине. Безумие наросло как снежный ком, накрыло лавиной нашу семью, переломало все то хорошее, что у нас было.

А Марии нужен покой — это первое, что необходимо беременной женщине, чтобы выносить ребенка, дать новую жизнь.

Тут же себе обещаю: я буду не я, но обеспечу ей это.

Как бы ей так получше сказать, что я передумал разводиться?

Я хотел подождать с откровенным разговором, пока она оправится, но оправляться ей будет всяко легче, зная, что у нее есть надежная опора, поддержка в моем лице.

Набираю в грудь побольше воздуха, чтобы признаться, что готов принять ее с ребенком. Однако сказать ничего так и не успеваю.

Мария отводит взгляд, снова стонет:

— Это же маленький Давид или маленькая Лиана. Наше с тобой продолжение…

Мои брови взлетают.

Это шутка такая, что ли?

А Мария вдруг поворачивается ко мне и продолжает, ничуть не стесняясь:

— Катя говорит, что я ксерокс. Это правда так, дети копия ты, как под копирку. И этот будет такой же, вот увидишь. Когда он родится, ты поймешь, что он твой, сразу…

Я практически не дышу, впитываю сказанные ею слова. Они звучат искренне.

А ведь и правда, даже без ДНК-теста я бы сразу понял — мой или не мой, как только взял бы на руки. Что с Давидом так было, что с Лианой, черты Амарян прослеживались на раз. Разрез глаз, форма бровей, губ…

— Знаешь, почему я уверена, что ребенок твой? — выдает Мария. — Потому что в моей жизни был только один мужчина. Ты!

Как она это говорит: смотрит прямо в глаза, причем уверенно. Так, будто ее не в чем упрекнуть и не может быть в ее словах никаких сомнений.

И почему-то в этот момент у меня их нет. Сомнений этих. Должны быть, но нет, и все тут. Потому что подобное не сыграешь, даже великая актриса не справилась бы, а Мария и вовсе врать не слишком умеет, за годы брака я в этом не раз убеждался. Даже если хочет слукавить, не может. Вот и сейчас не врет, от сердца говорит, чувствую.

У меня в груди немеет, потом резко хорошеет, а затем просыпается… Гнев!

— Скажи мне, Мария. — В этот момент я очень стараюсь сдержаться. — Тогда какого черта ты мне вчера выдала про то, что я должен прочувствовать, каково оно, когда изменяет любимый человек? Какого ляда ты бросила мне это в лицо? Ты хоть примерно представляешь, что я почувствовал, когда ты мне это сказала? Зачем ты это сделала?

— Я злилась очень, — говорит она с новым всхлипом. — Злилась за то, что ты поверил каким-то бумажкам, а не мне. А еще мне было просто невероятно обидно от твоих слов. Мол, если я забеременела от другого, то это непростительно, хоть годами на коленях валяйся. А если у тебя ребенок на стороне, то я должна это принять… Вот и сказала так.

Смотрю на нее не мигая, перевариваю услышанное.

Злилась она, видите ли.

Я на тебя так злюсь, дорогой, что разрежу тебе грудь ножом, истекай кровью! Вот как на меня подействовали те ее слова. Сильнее боли я в жизни не испытывал. До сих пор вздрагиваю, вспоминая.

Но, как ни странно, ее резоны мне очень понятны, даже близки. Я и сам последние сутки только и делал, что злился, и до этого тоже. Сколько же разного можно натворить в гневе.

— Я потом пожалела, Айк! — продолжает Мария. — А когда ты повез Веру в отель, думала, умру…

Столько в ее словах эмоций, чувств. Меня в очередной раз за последние минуты пробирает.

— Прости меня за это, пожалуйста, — прошу ее. — За злые слова прости, за глупые ревнивые выходки, за то, что вообще повел тебя на тот тест. Чувствовал, что не надо было…

— Убедись, Айк, — вдруг говорит Мария, выставляя вперед правую руку. — Возьми кровь, сделай еще один анализ. Прошу!

Смотрю на нее, и от одного ее вида меня изнутри пробирает судорогой.

Мария лежит с катетером в левой руке, одета в белую ночную рубашку, накрыта до груди одеялом. Сама бледная, почти белая, прямо под цвет покрывала и ночной рубашки, даже губы почти бесцветные, а под глазами синяки. Она выглядит слабой, болезненной, но это не мешает ей выставлять вперед руку. Давай, Айк, зови медсестру, пусть тычет в меня иголками, берет кровь…

Как будто я позволю этому случиться.

Мне жалко ее до боли. После всего, что с ней случилось, причем по моей вине, единственное, чего она достойна, — это самого бережного в мире отношения. Его-то она и получит.

Не нужны мне от нее больше никакие доказательства. Я все, что хотел услышать, услышал.

Опускаю ее руку на кровать, обещаю:

— Я проверю результаты, Машенька, обязательно. Но не твои. Твоих мне не надо, достаточно тех слов, что ты сейчас сказала. Я Верины результаты перепроверю. Ведь если у тебя ошибочный тест, у Веры ведь тоже может быть, так?

Последние слова я говорю с нажимом.

Неожиданно замечаю, как в глазах Марии появляется надежда.

— Я к тебе за этим и приходила утром, Айк. Очень сомневаюсь, что у нее твой ребенок!

Беру ее за руку и говорю:

— Машенька, ты отдыхай, поправляйся, набирайся сил. А я все сделаю как надо, верь мне. Потом тебе расскажу. И за мои сомнения в тебе прости, их больше нет.

Мария кивает, будто бы с облегчением выдыхает.

Целую ее холодные пальцы, встаю и выхожу из палаты.

А все-таки как хорошо, что я не успел выдать Марии свой гениальный план про принятие ее с чужим ребенком и рождение четвертого. Чую, тогда вместо откровенного разговора она зашвырнула бы в меня капельницей.