Глава 63

Ростислав

Софа ушла, слегка подпортив всем нам настроение. Я старался не принимать все близко к сердцу, Богдан, скорее всего, тоже, а вот наши спутницы заметно погрустнели.

— Может, вина? — предложил я.

Маша качнула головой и, прикрывая ладошкой лицо, зевнула.

— Мы домой, — ответил Богдан.

— А я буду, — кивнула Надя и положила ладонь на мою руку.

— Персонал отпускаю? Сам справишься? — спросил Богдан. Я кивнул. А что? Очень романтично остаться вдвоем в большом ресторане. — Приятного вам вечера, — произнес сын, и они с Машей одновременно поднялись с места.

А я, оставив Надю ненадолго, отправился за вином. В кабинете сына, в импровизированном баре, находилось несколько бутылок итальянского вина. Такое уже не выпускают и из подобного купажа такое уже не делают. Вино не самое дорогое в денежном эквиваленте, но дорого мне по-другому.

Когда я вернулся в зал, ресторан уже пустовал. Моя Надежда сидела за тем же столиком. Свет горел только у барной стойки, и Надя зажгла свечи, стоявшие на столе. Но и их света было достаточно, чтобы заметить легкую тень грусти на женском лице. Однако и она совсем не портила естественной красоты. Наде шло все: и улыбаться, и хмуриться, и грустить. Я любовался ею, не веря, что судьба вернула мне то, что когда-то безжалостно отняла. Теперь-то я никуда не отпущу единственную женщину, которую люблю.

Я подошел, улыбаясь во все тридцать два зуба, чувствуя себя безбашенным подростком, который привел даму свое сердца в дом, тайком от родителей. И собирается поить ее лучшим вином, нагло стыренным у отца.

Я откупорил бутылку, разлил вино в бокалы. Мы чокнулись и пригубили.

— Знакомое вино, — подметила Надя. Я улыбнулся:

— Вспомнила? Мы пили его на нашем первом свидании. Недавно нашел его на аукционе и, не удержавшись, купил все остатки.

Надя улыбнулась, глотнула еще и отставила бокал. Опять тень грусти. Ее явно что-то беспокоит.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — произнесла вдруг она, небрежно поправляя волосы у шеи.

— Я тебя слушаю, — кивнул я, опять же с улыбкой, но почувствовал что-то неладное.

Надя допустила глаза, взяла бокал и повертела его в руках.

— Прости меня за эту историю с Марусей и анализами… Я точно знаю и знала, кто ее отец.

Мне стало немного обидно, но злости как таковой в этот момент я не почувствовал, лишь спросил:

— Зачем?

Надежда допила залпом вино, я тоже, а потом она сказала:

— Мне нужен был повод, чтобы встретиться… Я нашла его так. Почему-то мне показалось, что, приди я к тебе просто так, ты бы меня и на порог не пустил.

— Пустил бы, — резко бросил я. — Причина так себе. Не ожидал от тебя…

Надя подняла глаза, посмотрела на меня с грустной улыбкой.

— Я больна, Слав, — поведала она. — И осталось мне недолго. Машенька не знает, и я хочу, чтобы и дальше не знала, особенно в таком положении. Господи, — Надя запрокинула голову, чтобы предательские слезы не полились по ее щекам, — у нас будет общий внук. Даже не верится, что мы уже такие старые. А я еще и умираю…

Виски сдавило как будто стальным обручем, в ушах появился звон, а перед глазами запрыгали черные точки. Я не для того обрел ее снова, чтобы потерять!

— Надя, — сейчас я не мог даже поднять на нее глаза, боясь увидеть в ее взгляде обреченность. Хоть по голосу понял — она уже смирилась, приняла.

— Слав, только не жалей меня…

Ну уж нет, жалеть я не намерен — только бороться. Выгрызть у судьбы каждую минуту рядом с ней, цепляться за каждую улыбку, за ее тепло, которого я был лишен двадцать пять лет.

— Надя, что с тобой?

— Сердце. Очереди на пересадку я не дождусь уже, даже за деньги, так что я продала все, что у меня было, и после моей смерти Маша не останется без денег…

Она еще что-то говорила, но я уже начал закипать. Зачем она вернулась в мою жизнь? Чтобы я снова принял горечь потери? Да мне глубоко плевать на ее деньги, на имущество, а вот на Надю… Нет, не плевать.

— Значит, так, — посмотрел я ей в глаза, такие грустные и полные безнадеги, — ты поедешь со мной в Швейцарию. И даже не спорь, — поднял я ладонь, увидев ее удивленный взгляд. — Детям ничего не скажем, тут ты права, но я не расстанусь с тобой снова… Не потеряю…

Теперь Надя уже не сдерживалась. Тонкие мокрые дорожки побежали по ее щекам, подсвечиваясь золотом от пламени свечей. Такая красивая. И такая хрупкая…

— А в Швейцарии у тебя много женщин? — вдруг с иронией спросила Надя, пытаясь разрядить какую-то отчасти траурную обстановку. Я понял, что она просто переводит тему. Не хочет — ладно. Но мы еще к этому вернемся.

— Нет вроде бы, — почесал я подбородок, как будто вспоминая и поддерживая ее интонацию. — Только во Франции, Австрии, Италии, Испании, Португалии…

— Бабник, — усмехнулась она, но беззлобно.

— Я искал кого-то, хоть отдаленно похожего на тебя, — стал я серьезнее. — Вот только ни одна женщина не смогла затмить твой образ, произносить мое имя так же, как и ты, смотреть так, что ноги подкашивались. Я нашел утешение в работе…

— А твоя жена? София, кажется?

— А она нашла утешение в алкоголе и малолетних любовниках. Я сам не святой, но она просто пропадает в пучине пьянства и блядства, потому что не смогла найти себя. Ребенком она никогда не занималась, домом тоже, любое дело в ее руках прогорало…

— Она несчастная женщина, — с жалостью сказала Надя.

Ну надо же! Она еще ее жалеет. А жалеть надо себя.

— Поехали? — предложил я.

— Куда?

— Ко мне, на квартиру.

— Нет, — она качнула головой. — Сегодня я хочу побыть одна. И тебе советую тоже. А завтра, если захочешь меня видеть, позвонишь, — Надя поднялась с места, шагнула к выходу. Уже возле дверей, она обернулась:

— Спасибо тебе за все. И прости меня.

Так тоскливо мне давно не было. Наверное, нечто подобное я ощущал, когда хоронил маму. Она пережила отца на пять лет. Всего лишь. Отец и здесь поступил как эгоист — ушел раньше.

Не знаю, зачем я приехал домой. Ведь не хотел. Я хотел и хочу быть с Надей. Сколько бы ей, а значит, и нам не осталось бы.

— О, ты решил переночевать дома или твоя старушка тебя выгнала? — такими словами встретила меня Софа.

— А ты почему здесь? Или приятная компания для тебя сама ты?

Софа фыркнула, да так нелепо, что я неожиданно рассмеялся. Прошел в гостиную, налил вискаря и сел со стаканом на диван. Женушка тоже прошла в гостиную и села на подлокотник кресла, аккурат напротив меня.

Я опрокинул виски, потер губы рукавом рубашки и посмотрел на Софу. Она тоже смотрела на меня. Такая ненастоящая, холодная… чужая. Никогда она не была моей. Мы просто оба этого не хотели.

— Ты умеешь любить? — зачем-то спросил я, причем тихо и спокойно.

— Все умеют, — ответила она, отворачиваясь к окну. — И все по-разному.

— А по-моему, любят как раз одинаково, — сказал я, встал и налил еще виски. — Как и ненавидят.

Софа вдруг передернулась и вполне искренне спросила:

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, — не думая, ответил я. — Тебя — нет. Наших отцов — да. Все еще и так же сильно.

Глотнул виски. Софа подошла ко мне и тоже налила вискаря. Махнув напиток, она сказала:

— Я тоже. Никогда их не прощу… хотя и тебя я ненавидела в начале. За то, что ты любил не меня.

— Прости, — произнес я неожиданно даже для себя.

— За что? — усмехнулась Софа.

— За то, что даже не попытался тебя полюбить.

Клянусь, я увидел в ее глазах слезы. Но Софа резко отвернулась, наполнила наши стаканы.

— Что будем делать? — спросила она.

— По-хорошему, нам надо отпустить друг друга и по возможности хотя бы остаться добрыми знакомыми.

— Развод? — хмыкнув, спросила она. — Ты же помнишь наш брачный договор и как это все извратили отцы?

— Помню, — кивнул я. — Но лазейки найти можно. У нас, несмотря ни на что, есть кое-что общее. Сын. Отдадим все, что у нас есть, ему.

— Ага, и останемся с носом.

— Ты плохо думаешь о Богдане, — покачал я головой. — Все-таки нам удалось его вырастить нормальным, справедливым и честным.

— Он слишком похож на тебя, — покачала Софа головой, — но в этом его плюс. Ты хоть и сволочь, но сволочь честная. Никогда не притворялся, что любил меня, никогда не врал… Может, ты, Ростислав, и прав.

Она назвала меня не собачьей кличкой Ростик?

— Соф, мы можем продолжить мучить друг друга, но наш сын, пусть и жесткий бизнесмен, все-таки неплохой человек. А эта девочка делает его еще лучше.

Софья с минуту смотрела на электрический камин, а потом повернулась ко мне: (3303c)

— Тянуть не станем. Думаю, за бабки ты завтра же обо всем договоришься. Этот дом мне останется? Я к нему как-то привыкла.

— Как скажешь.

Неужели мы впервые за тридцать лет поговорили нормально? Глядя вслед поднимавшейся по лестнице жене, я подумал, что жить-то, наверное, никогда не поздно.