Глава XXXVIII. Давид

— Надеюсь, это не Тараканов?

Я попытался пошутить, но вышло как-то мрачно и злобно. Кинув взгляд в зеркало, обнаружил, что меня от одного имени этого экземпляра перекосило.

— Не он, — уверила меня Маша.

— Ну и слава Богу, наша прошлая встреча мне не понравилась. Да и ему вряд ли, — усмехнулся я.

— Машунь, кто это там?

Из двери кухни появился незабвенный родственник Пчелкиной — тот самый дядя, что был главным виновником моего жизненного переворота.

— Ааа, Давид твой пришел, — протянул он и уставился на меня выжидательно.

— Ты сказала дяде, что я твой? — шепнул я Пчелкиной на ухо.

— А ты против? — пробормотала она так же тихо в ответ.

— Нет, — ответил, не задумываясь. Ведь так оно и было.

Я думал о Пчелкиной чаще, чем о ком или о чем бы то ни было в своей жизни. И если ей принадлежали почти все мои мысли, то, вероятно, и я сам уже был полностью ее. И настолько полное погружение в другого человека даже пугало.

— Потом шушукаться будете, — проворчал, тем временем, дядя. — Сначала давай познакомимся. Официально, так сказать.

Что ж, предложение трезвое. Протянув мужчине руку, я представился:

— Давид.

— Александр Никитич, — последовал ответ. А за ним — пристальный взгляд, которым меня словно бы просканировали, чтобы узнать всю мою подноготную.

— Да что ж мы тут стоим, — вмешалась Маша. — Пойдемте же на кухню.

Я послушно протопал куда было сказано и даже покорно надел предложенные мне тапочки. Розовые с белыми помпонами. Розовые. С помпонами. Докатился!

— Извини, других нет, — сказала Пчелкина, едва сдерживая смех. Она ясно уловила тот выразительный взгляд, с каким я смотрел на эти тапочки. Которые мне еще и малы были (что логично) размеров на пять или шесть.

— Я делаю это только потому, что тебе нельзя волноваться, — фыркнул я, неловко волоча ноги по полу в этом розовом кошмаре.

А когда наконец вошел в кухню, обнаружил, что список гостей боевым дядюшкой не ограничивался. За столом сидела приятная пухленькая женщина. И одного того, как Александр Никитич и она обменялись взглядами, было достаточно, чтобы понять — у этих тоже уже все было.

Господи, кажется, мы с Пчелкиной единственные из окружающих нас людей, кто вынужден соблюдать целибат!

Хотя… ведь я-то на это не подписывался. Да, я не мог залезть к Пчелкиной туда, куда хотелось, но ведь мог к кому-нибудь другому! Однако такая мысль мне даже на ум не приходила. Да и желания пойти и снять кого-нибудь на ночь не было тоже. А ведь прежде я поступил бы именно так! Прежде… до того, как захотел именно эту женщину.

— Знакомься, Давид, это невеста моя — Таня, — заявил дядя Саша, присаживаясь рядом с ней.

Бл*, вот это я попал! Аккурат на семейный ужин и знакомство с родственниками.

— Очень приятно, — улыбнулся я и галантно поцеловал Тане руку.

— А мне ты руки не целовал, — быстро шепнула мне на ухо Маша.

Я хмыкнул.

— Зато тебе я целовал кое-что другое. Согласись, это было приятнее.

Пчелкина мгновенно вспыхнула и, чтобы скрыть этот факт, стала суетиться у плиты.

— Ты голоден? — спросила она.

— Безумно, — заявил я и сопроводил это слово раздевающим взглядом. У Маши от такого аж тарелка в руках дрогнула.

— Вот, — быстро наложив пасту, она со стуком поставила тарелку передо мной. — Наслаждайся.

Ах ты ж! Знала ведь наверняка, чем я хотел бы наслаждаться на самом деле!

— Спасибо, — откликнулся все с той же откровенно похотливой улыбкой и вдруг услышал голос дяди:

— Ну, когда свадьба-то?

Теперь уже я чуть вилку из рук не выронил. Они что, на этом милом семейном собрании решили, что нам с Пчелкиной пора бы пожениться?

Две пары глаз смотрели на меня с любопытством. И только сама Маша уперлась взглядом в скатерть. Боится услышать ответ — понял я.

— А у вас? — перевел я тему от греха подальше.

Это, слава богу, сработало. Таня сразу заулыбалась, Александр Никитич тоже.

— Скоро, — сказал суровый дядюшка, который сейчас, рядом с этой женщиной, напоминал игривого котенка.

А я вдруг подумал — что будет со мной лет, скажем, через двадцать? Я попытался представить нас с Пчелкиной вместе спустя годы. И картинка вышла весьма живой и… желанной.

В общем-то говоря, я ни хрена не верил в институт брака. Во всяком случае, в союзы, заключенные по любви. Мои собственные родители, якобы любившие друг друга, были больше заняты своими бесконечными ссорами, нежели мной. И для себя я такого не хотел. Потому и считал, что наш с Агатой брак по расчету может стать идеальным.

Идеальным и безэмоциональным. Раньше меня это устраивало, а теперь…

А теперь я, кажется, начинал понимать Демина. И это пугало больше всего.

Следующие полчаса Александр Никитич заливался соловьем о том, как они с Таней построят дачу. Заведут собак, детей, котят, цыплят, цветы, кусты и бог весть что еще и в каком порядке. Я же молча жевал пасту и кивал во всех нужных местах — начиная от моего мнения насчет курса доллара и до того, из какого материала лучше положить крышу. Говорить не приходилось — дядя прекрасно справлялся со всем сам.

А потом Александр Никитич и его невеста ушли, оставив нас с Пчелкиной наедине. И как бы ни была приятна компания ее говорливого родственника, быть с Машей вдвоем мне нравилось куда больше.

— Ты скоро пойдешь? — спросила она, загружая тарелки в посудомойку.

— А что, если я хочу остаться? — спросил я, наблюдая за ее движениями.

— Ты же знаешь — нам нельзя… — пробормотала Пчелкина и я, поднявшись со стула, привлек ее к себе и сказал:

— Нельзя чего? Полежать в обнимку и посмотреть какой-нибудь фильм?

— А дальше? — спросила Маша и в ее вопросе я услышал куда больше, чем интерес к предстоящей ночи.

— А дальше… будем ждать наших детей. А затем растить их, водить в школу, требовать дневник и отбирать сигареты…

— Вот это планы на жизнь! — рассмеялась Пчелкина.

Я понимал, что услышать она хотела совсем иное, но готов был обещать только то, в чем уверен.

— И мне они очень даже нравятся, — подытожил я, увлекая Машу в сторону спальни.