Глава 25.3

— Здравствуй, дочь, — заговорил он первым, нарушая звенящую тишину.

Я кивнула.

— Будешь молчать?

— Почему? Когда будет что сказать — скажу, сейчас я слушаю. Раз уж ты здесь, значит, хочешь о чем-то поговорить.

— Наськин, — печально протянул папа, а меня это ни капельки не тронуло, — ты не рада, что вернулась обратно?

— Нет.

— Я думал, ты будешь довольна.

— Надо было для начала поинтересоваться у меня. Ну и не делай вид, что это всего лишь совпадение.

— Нет, не совпадение. Нам надо с тобой многое прояснить и кое о чем поговорить, раз уж Арсений подслушал, — скривился отец, а я поняла, что что-то Сенька нехорошее услышал, если родители так всполошились.

— Ах, то есть ты меня перевел на новое место службы лишь для разговора? — ехидно поинтересовалась я, сложив руки в замок.

— Хочешь честно? — отец хмыкнул. — Я кое-что проверял.

— Да ты что? — делано удивилась я, а в душе что-то умирало.

— Мне было интересно, как поступит твой новый кавалер, чем ответит на мой ход.

— Папа, это моя жизнь, а не какая-нибудь шахматная партия.

— Ну, прости, дочь, что забочусь о тебе так, как считаю нужным, пока все, что я ни делал, приносило хороший итог.

— Итог? — Я сжала колени и вцепилась в них пальцами, лишь бы оставаться как можно дольше спокойной. — Какой такой хороший итог? Да ты издеваешься надо мной все четыре месяца.

— А что, было бы лучше, если бы ты выскочила замуж за того недоумка?

— Рома не недоумок! — не сдержавшись, отчаянно выкрикнула.

— Да при чем тут твой Рома? — подавил меня отец своим командным голосом. — Я о Слесаренко. Хотя этот твой Калинин, хоть и молодец, не променял тебя на повышение, но, пока я не увижу от него нормальных мужских поступков, будет вам кукиш вместо ваших малолетних соплей.

— К-какое повышение? — Я почувствовала, как по щекам потекли слезы, да сколько можно-то. — Ты с ним разговаривал? Боже, какой позор, что он теперь подумает?

— Тебе не все равно? — приподняв бровь, поинтересовался отец, и я не сдержалась, выпалив на одном дыхании:

— Мне совсем не все равно, что думает обо мне и моих родителях мой муж!

Ворон Анатолий Макарович прикрыл глаза. А мне показалось, что мы вместе со всей квартирой попали в какую-то временную воронку: стояла бьющая по ушам глухая тишина, и ничего не происходило. Все стояло на месте, моя жизнь стояла на месте.

Отец открыл глаза и поймал мой взгляд. В этот момент за его спиной раздался бой часов, четыре мелодичных перезвона и три коротких удара.

Три часа дня.

Мы не прерывали все это время зрительного контакта, пытаясь понять, что же в голове у собеседника.

— Ты повзрослела, — подвел итог папа.

— Ты рад? — проглотив ком, мешающий дышать, с трудом произнесла я.

— Я не рад, но я доволен. В общем-то, я добился того, чего хотел, ты хотя бы теперь видишь разницу между нормальными мужиками и молокососами, жаждущими легкой наживы. Но как я могу быть рад тому, что моя девочка все же выросла? С этим я никогда не смирюсь.

— Отпусти меня обратно, — тихо произнесла, вкладывая в свою просьбу все отчаяние. Мне казалось, что я подобрала идеальный момент — момент его откровений, он должен был проникнуться.

— Пиши рапорт на перевод, раз уж и правда мужем обзавелась.

— Папа! — Я подскочила с места и, все же переступив через свою обиду, подошла к нему. — Пожалуйста, перестань быть таким. Ты делаешь мне больно. — Слезы опять потекли по лицу, а сердце сжималось в тисках отчаяния. — Знаешь, как мне было тяжело? Когда ты… когда ты тогда… — Я начала хлюпать носом и путать произносимые слова, уже ничего не видела, когда почувствовала, как отец притянул меня к себе и, крепко обняв, запустил ладонь в волосы.

— Ты с такой стрижкой еще больше похожа на свою мать, — с горечью выдавил он. — Наська, прости меня, я, скорее всего, был неправ. Правда, до сих пор не могу понять в чем. Я, — отец тяжело вздохнул, — я же не хотел тебя никуда отправлять, но к совету Марины прислушался, думал припугнуть тебя, а ты взяла и раньше времени уехала. И тогда уж разозлила — бросила меня, как твоя мать, и я… Черт, дочка, наверное, это и было неправильно — засунуть тебя в такую дыру. Но я договорился с одним сержантом, чтобы он мне все о тебе докладывал. Понял, что не все у тебя так уж и плохо, и успокоился.

— О чем ты говоришь? — дрожащим голосом спросила я. Не понимала, о чем он вообще. — Мне, чтобы стать похожей на маму, надо как минимум, я не знаю, пластическую операцию сделать, и разве…

— Настенька, — перебил меня отец, — Марина не твоя мать.

— Нет.

— Родная…

Я боялась поднять голову — нет, я не хотела смотреть ему в глаза, ведь там должна была быть правда.

Нет.

— Папа?

— Настя, прости, я бы никогда об этом тебе не сказал, но Арсений прижал меня к стенке.

— Так вот что он подслушал. — Я отстранилась и все же посмотрела на отца, в его глазах стояли слезы.

— Вы пошутили, да? — Я никогда не была близка с матерью, но не настолько же, чтобы в один момент её лишиться.

Как это не родная?

Как?

Как один из самых близких на свете людей вдруг может стать неродным? Такого же просто не бывает. А где же тогда родная? Что за бред?

— А кто… — Я сбилась и заревела в голос, слезы душили, и мне сейчас отчаяннее всего хотелось оказаться рядом с Ромой, он бы объяснил. Он бы все расставил по своим местам.

— Ее нет, — глухо произнес отец, — она умерла в ту же ночь, как тебя родила, врачебная ошибка и большая потеря крови, которую никто не заметил.

— Папа, мы же в двадцать первом веке живем, — закричала я, — сейчас никто не умирает от родов.

Я отбежала от отца и развела руки в стороны.

— Ты поэтому не хотел, чтобы я выходила замуж? Из-за такого бреда? Нет, ну пап… это же неправда все.

— Настя, дочь, поехали домой?

— Нет-нет-нет…. — Я села на пол, обняла свои колени и принялась раскачиваться, повторяя одно и то же и до последнего отрицая происходящее и свалившуюся на мою плечи правду.

Чертов Сенька!

Мне не нужна была такая правда!

Не нужна. Зачем? Зачем мне было это знать?

Избалованный засранец, не умеющий держать язык за зубами.

Почувствовала папины руки на плечах и начала плакать еще сильнее. Да что же происходит с моей жизнью? Господи, где же Ро-о-ома?

— Папа, я хочу к Роме, пожалуйста, папа, — я говорила неразборчиво, скатываясь в истерику.

Но отец меня понял и поддержал — или захотел, чтобы я так думала.

— Хорошо, хорошо. Рома так Рома. Милая, все хорошо будет.

Хорошо, все будет хорошо. Лишь бы Рома был рядом, тогда все будет хорошо.