Глава 33

— Анастасия, что с вами? Дурно? Паш, — услышала я женский голос, а затем и ноги увидела — изящные, с тонкими щиколотками и узкими ступнями, — твоей бывшей плохо, я могу помочь и…

— Я сам. Оставь нас, пожалуйста.

Мне бы подняться, а я сидеть у стены продолжаю — ноги не держат, я их не чувствую даже.

Перед глазами Пашино лицо. Заострившееся, бледное. Вернее, красок много, но они нехорошие: синева под глазами и под скулами, неприятная желтизна излишне обострившихся скул, а губы… когда я в старших классах училась, было модно тональником их мазать вместо помады, и сейчас Пашины губы именно так и выглядят — будто плотным тональным кремом покрыты, тем который еще и сушит. А его фигура… Боже.

Боже мой!

Я не слышала, как Инна вышла. Не знаю, ушла ли она вообще, но мимо меня проходила точно. Только Пашу вижу, и Лику, всхлипывающую, к отцу прижимающуюся, на меня как на врага смотрящую.

— Лика, родная, не плачь, — схватилась за стену, и с трудом, но смогла подняться. — Паша… Паш… что с тобой?

Он не ответил. Лике что-то успокаивающее нашептывает, гладит её, Лика кивает, но продолжает всхлипывать. Паша всё шепчет ей что-то, шепчет, и… пошатывается. Вижу — еле стоит.

Болеет. Да, Лика говорила что-то о том, что Паша болеет, а Инна — врач. А я-то решила, что это стандартная отмазка для ребёнка, заставшего незнакомую женщину в квартире отца.

— Лика… Паш, Паша! Ты в аварию попал? Вирус подхватил? Что с тобой? Лика, маленькая, не плачь, я не стану тебя силой увозить. Прости, моя хорошая, не плачь.

Лика перестала всхлипывать, и, наконец, посмотрела прямо на меня. Как и Паша.

У него капилляры полопались, глаза красные…

— Авария, вирус? Ты серьёзно, Ась?

— Мам, ты что такое говоришь? Вот что ты говоришь? — закричала вдруг дочка, а я головой замотала, то ли отряхиваясь, то ли безмолвно говоря: «Нет».

Мне страшно. Необъяснимо страшно сейчас. Тело немеет, меня к земле притягивает словно пьяную.

— Доча, иди к себе. Оставь нас с мамой наедине.

— Почему мама так говорит? Она же знает! Я не понимаю, пап…

— Всё хорошо будет, родная. Иди к себе. Пожалуйста, дай нам поговорить. Закройся, включи музыку, успокойся. Мы позовём тебя позже. Иди.

Паша отстранился от дочки, Лика постояла пару секунд, и медленно пошла вглубь квартиры. А Паша — ко мне. И пока он подходил — медленно, я снова на пол оседала — тоже медленно.

— Ась, я всё могу понять, но не этого актёрствования, и не сейчас. Хочешь в глазах Лики выглядеть святой? Ты прости, но дети в курсе, что ты знаешь о моём диагнозе. Я и подумать не мог, что нужно тебя выставлять непроинформированной, — Паша сел прямо на пол рядом со мной. — Я поговорю с детьми. Постараюсь им всё объяснить, только пока не знаю, как. Но ты, Ась, прекращай уже играть.

Играть… выставлять непроинформированной… диагноз…

Диагноз?!

Худоба, особо заметная сейчас, бледность, круги под глазами, капилляры, синяки, кровотечения. Не авария, не вирус — болезнь. Диагноз.

— Паш, какой диагноз? Что с тобой?

— Может, хватит?

— Паша, просто ответь. Прошу тебя, — накрыла свой рот ладонью, чтобы не… не знаю, чтобы не заплакать? Не закричать? Страшнее мне в жизни не было.

— Рак, Ася, — ответил муж, закрыл глаза и откинулся к стене, голову чуть запрокинул, дыша часто, поверхностно. — Рак крови. Лейкоз.

Как я не заорала в голос, не знаю. Ни звука не издала, даже не шелохнулась. Возможно, дышать перестала на миг — сердце билось и оборвалось.

Рак. У мужа онкология. У моего Паши, всегда здорового, крепкого, полного сил, энергии — рак. Он же молодой еще! Кажется, совсем недавно Паша подошел ко мне чтобы познакомиться, такой юный, дерзкий… И только родившегося Глеба впервые на руки взял тоже недавно — счастливым был, гордым, взволнованным, что больно сыну сделает… И первые большие деньги мы праздновали будто вчера… И Лику Паша укачивал недавно, а ведь десяток лет прошел, но кажется, что не годы, а дни. Зато последние недели не мчались, а тянулись неохотно и мучительно, и финалом — это. Рак.

Яркие эпизоды из прошлого кинохроникой мелькнули в памяти и испугали еще сильнее – какого черта? Я что, хороню Пашу, прощаюсь с ним, невольно вспоминая былое?

Нет!

— Лейкоз? Боже, Паша! Ты почему не рассказал? Из-за развода? Какая стадия? — я придвинулась к мужу ближе, растерянность я прогнала поганой метлой, сейчас нужно все силы мобилизовать. — Метастазы — их же нет? Только не метастазы! Диагноз давно поставили? А лечение — какое оно? Что врачи говорят? Может, в Германию или в Израиль стоит полететь, или… Пашка, ну как же так!

На секунду я сломалась, схватилась за мужа, обняла, дрожа всем телом. Ничего из событий последнего года я не забыла, но сейчас мне плевать на пренебрежение, измены, ложь. Паша — родной, отец моих детей, мужчина, с которым я жизнь свою жила так долго, что толком себя без него не помню. И если нужна — рядом буду. Да и если не нужна — тоже, наверное. И вытащу, вытяну. Верю — смогу.

— Я с онкологами разговаривал, если понадобится пересадка костного мозга, Инна обещала помочь с очередью в Германии, у неё есть те связи, которых нет у меня. Но мы надеемся на химию, возможно, пересадка не потребуется. Метастаз нет, диагноз поставили… Ася, — Паша перестал монотонно отчитываться, моё имя назвал на вздохе, — я тебе всё это рассказывал уже. Давай я не буду повторять.

— Рассказывал, когда я спала? Я бы такое известие не пропустила. Паш, вставай, наверное, не стоит на полу сидеть. Тебе помочь? Ты расскажи мне, пожалуйста, всё.

***

ПАША

Знаю, это детский сад — вести диалог так: «Я рассказал тебе всё!», слышать в ответ: «Нет, ты ничего мне не говорил!», и парировать до бесконечности: «Нет, я рассказывал!».

Глупо. Но как же злит! Я не против Асе помочь с Ликой помириться, жена всю жизнь говорит, что для дочки я — весь мир, а она так, маленький карликовый спутник огромной планеты. Но это не так! Лике очень нужна Ася, больше, чем ей нужен я. По сути, это я нуждаюсь в Лике. И в Асе нуждаюсь.

Но не так. Не через враньё, чтобы перед дочкой выглядеть в лучшем свете. Не из брезгливой жалости.

Похрен, детский сад, так детский сад!

— Ася, ты не спала. Я сказал тебе что серьезно болен. До сих пор помню всё в деталях, как ты кивнула, встала с кровати, а я шёл за тобой и как дебил в спину тебе говорил, что у меня онкология, в шаге от тебя был. Затычек в твоих ушах я не заметил. Ты обернулась, на меня как на таракана посмотрела, и сказала, что мы разводимся.

Асины глаза расширились. Она надо мной стоит, руку протягивает, чтобы помочь подняться. Хмурится, смотрит на меня во все глаза. Исхудавшая, губы искусанные, красные. Такой родной выглядит, такой искренней!

Я ведь знаю свою жену. Невозможно девятнадцать лет притворяться кроткой, тогда как на самом деле жестокая стерва. Это прорвалось бы, нутро можно спрятать на месяцы, а не на годы. Да, я знаю свою Асю, но в то же время я помню и свою ей исповедь, и её взгляд и слова о разводе в ответ на мою откровенность я тоже помню. Хотел бы забыть, но увы.

— Говорил? Я не… Паш, я не знаю, что сказать. Не слышала. Я тогда сообщение получила, оно… нет, это всё потом, сейчас это не имеет значения. Мы решим, как жить дальше, когда ты излечишься, сейчас все силы на это бросим, а не на разборки.

— Что, и развод не имеет значения? Его мы тоже отложим? — я поднялся с пола с трудом, но для Аси продемонстрировал легкость, мне всё еще важно быть для неё сильным, несгибаемым, хотя чертова одышка от простого действия как раз и гнёт меня к полу.

— Конечно же мы отложим развод! Паш, клянусь, я не слышала! — Ася сама мою ладонь сжала, в глаза заглянула. — Если бы я другое сообщение получила, не от этой Тамилы проклятой, если бы не была в тот момент так потеряна — я бы услышала тебя. Но в тот момент… нет, всё же, давай не будем. Это, правда, неважно сейчас: наши проблемы, развод — всё это мы потом обсудим, после. Сейчас важнее лечение. Дети, получается, всё знают, да? И эта Инна — она врач? Лика так сказала — это правда? Расскажи мне всё.

Ася тянет меня в кухню. Я иду за ней, жена по-прежнему меня за руку держит. И я верю ей. Да, вот так: я верю в то, что Ася не услышала мои слова про болезнь. И я почти счастлив сейчас. Меня это добивало — разочарование в самом родном человеке, Асина внезапная жестокость и стервозность, которых в помине не было, её ко мне брезгливость, которую я во взгляде жены видел.

Значит, Тамила написала. Даже гадать долго не нужно, что именно: приукрасила события той ночи в отеле, наплела что не только поцелуй был, но еще и секс, а может и предложение руки и сердца. От неё всего можно ожидать. А Ася поверила, не услышала мои слова, развод потребовала, прогнала.

А сейчас предлагает — а что она предлагает? Побыть рядом, пока я лечусь, отложить развод до ремиссии? Не отменить, не помириться, а просто перенести на более удачное время.

Потому что жалеет меня. Потому что благородная. Усадила меня за стол, активничает, раскраснелась вся, апатии как не бывало, вытряхивает из меня подробности течения моей болезни и лечения.

И я рассказываю. А сам о другом думаю: Ася мне необходима как воздух, но нужна ли мне её поддержка из жалости, чтобы потом развестись? Смогу ли я принимать её заботу, ежесекундно помня, что если болезнь отступит, мы продолжим бракоразводный процесс? Это — отрава хуже химии.

— Ась, и насчет Тамилы, — сказал, понимая, что еще пара минут, и я отключусь, если не лягу в кровать, — что бы она тебе ни говорила — у нас ничего не было. Вернее, поцелуй был. Я в отеле заночевал, она проследила, пришла. Я впустил и поцеловал, было дело. И даже мысль была пойти дальше, — добавил безжалостно, мне сейчас от жены нужна правда, а не иллюзия семьи. — Злился на тебя, думал, раз ты считаешь, что я изменял, то может мне стоит отвечать за то, что я сделал, а не за то, чего не делал. Но дальше поцелуя не зашло.

— Хорошо, но сейчас это не имеет значения.

— Имеет. Потому что я хочу знать вот что: ты планируешь поставить развод на паузу, и пока я лечусь, играть роль моей жены, чтобы если я выкарабкаюсь — снова прогнать меня?

— Я… — Ася остановилась, перестала вышагивать по кухне. Начала говорить и замолчала. — Паш…

— Если это так, то мне не нужны подобные жертвы. Если не веришь, не любишь, не хочешь — честнее развестись. Дружеская поддержка мне от тебя не нужна, её я смогу получить от других. Так что мы делаем дальше, Ася?