Глава 42

ПАВЕЛ

Курс химии я всё же закончил в «старой» клинике, но уже под наблюдением нового врача. Ася была рядом всё время. Как и дети. Поддерживали меня, шутили, строили планы на будущее, заполняли эфир шумом — иногда осмысленным, иногда бессмысленным, но живым, слегка раздражающим, но… да чёрт бы с ней, с долей усталости от болтовни! Моя семья здесь, со мной, без них я бы не справился.

Без них я не справлялся, а увязал в своей беде в одиночестве. И теперь, когда одиночество позади, когда я снова не один, отходняки начали накрывать запоздало: а если бы я пошёл до конца, предавая? Если бы Ася не пришла? Если бы Глеб и Лика оказались более обиженными на меня?

— Ну наконец-то! — из раздумий меня выдернул звонкий голос дочки. — Последний день твоей нелюбимой химии. Или не последний? — встревожилась Лика.

— Последний, — успокоил я её.

— Пап, ну-ка, — дочка потянулась к моей голове, дернула за короткую прядь волос, и засмеялась: — Не выпадают.

— Эй, зайка, ты у папы его ритуал украла. Паша сам себя привык за волосы дергать, проверять, — шутливо укорила Лику Ася.

Мда. Судя по смешку Глеба, вся семья заметила мой сдвиг на волосах. Голова кружится, слабость дичайшая, не знаю, смогу ли сам из машины выбраться, до того меня химия вымотала, но сижу и улыбаюсь, слушая разговор жены и детей.

— А я для Глеба старалась, — заявила Лика мятежно.

— Ты старалась для Глеба, дергая папу за волосы?

— Да!

— Можно подробнее? Заинтриговала, малявка, — подал голос сын, подался ко мне, и шепнул: — Сейчас Лика выдаст очередной перл, пап. Ты уверен, что ей стоит в бизнес идти? Может, на арену цирка, или в стендап?

— Подробнее? Да пожалуйста, — Лика произнесла это нарочито высокомерно. — Я, Глебка, девушку тебе решила найти нормальную. Вот, анкету составляю, мне же нужно тебя рекламировать потенциальным девушкам. Ты всё еще местами побитый, жалость вызываешь, а мы, девочки, жалостливые…

— Значит, ты не девочка, — перебил Глеб.

— Жалостливые! — громче повторила Лика. — Петь умеешь, стихи сочиняешь, крестиком вышиваешь… эй, ладно, не дерись! Про вышивку я никому не расскажу, — рассмеялась дочка, и увернулась от щекочущего её брата. — Но, знаешь, братик? Маловато плюсов я у тебя нашла, характер-то так себе. Зато генетика хорошая. Вот, папа сам себе волосы пытается выдрать, дергает постоянно, и никак! Значит, и ты через двадцать лет не облысеешь. Чем не аргумент в твою пользу?

— Лика, — вздохнула Ася.

— У меня нет слов. Папа, мама, официально заявляю: вы породили монстра! Приструните это брачное агентство, боюсь представить, какую девушку способна найти мне Лика. Если найдёт — мне придется в другой город бежать от такого счастья.

— Дурачок, — хихикнула дочка, — счастье тебя везде найдёт!

— Ты будто не про счастье, а про маньяка говоришь. Так, мелкая, если будешь в мою личную жизнь лезть — я в твою влезу, клянусь. Это сейчас у тебя её нет, а потом захочешь с мальчиком погулять, и я тебе всю малину испорчу, так и знай! Буду всех пацанов отпугивать на правах старшего брата, из школы встречать, на улице сопровождать. Хочешь?

— Эй! Только попробуй!

— Я хочу, — вступил я в беседу. — Глеб, даю добро.

— Папа! — возмутилась Лика подобному предательству.

— Папа шутит… я надеюсь, что шутит, — сказала Ася, и решила что пора раздать люлей: — Лика, хватит над братом издеваться. А ты, Глеб, не драконь свою сестру. И меня не смешите. Скучная мама объявляет закрытие балагана, и моё решение обжалованию не подлежит!

Разумеется, дети замолчали лишь на минуту, а потом продолжили переругиваться. Ася бросала на меня взгляды, тревожась. Знает, как сильно у меня болит голова. Но тишина мне не нужна, наоборот, я всеми силами тишину прогоняю.

— Пап, — Лика на удивление робко обратилась ко мне, когда мы вошли в дом, — раз сегодня тебе в последний раз эту твою химию ввели, то… всё? Ты поправишься скоро?

— Зайка, всё немного не так. Пойдём, я объясню тебе всё что знаю. А Глеб пока папе поможет, — Ася приобняла Лику, и повела вглубь квартиры.

Знаю, она подберет правильные слова для дочери, и не станет грузить Лику лишними деталями. Это мы с Асей наслушались, и в курсе, что сейчас происходит с моим организмом, когда будет понятен эффект, знаем про риски, прогнозы полной выживаемости и выживаемости по годам…

И Ася полна надежды. Раньше я тоже был уверен в том, что любую болезнь одолею. А сейчас — нет. Может, тому виной самочувствие, сегодня я вообще удивлен, что сам могу ходить, дышать, даже разговаривать, при том что ощущаю себя живым трупом. А может, дело в страхе. Или в интуиции. Но мне кажется, курс химиотерапии мне не помог. Но сейчас я знаю только то, что хуже химиотерапия мне не сделала.

— Пап, — Глеб подставил здоровое плечо, и я почти без стыда принял помощь сына, — так нормально? — он помог мне сесть на низкий пуф, а я все же попытался оттолкнуть Глеба, но он мотнул головой, и помог мне разуться. — Найдите с мамой Лике психолога. Серьезно, она меня пугает. А найдете ей мозгоправа, будет шанс что из нашей мелюзги вырастет не змеища, а приличный человек.

Сначала я даже купился на слова сына, но понял — он меня разговорами отвлекает, чтобы я не взбрыкнул, и позволил себе помочь. От Глеба её принимать тяжелее, чем от остальных. Наверное, сына я подвёл сильнее всех. Какой бы Тамила ни была, всё же она первой любовью моего ребёнка была. А я эту любовь в дерьмо окунул.

— Плохо, пап? — Глеб помог мне подняться, и повёл в кухню, откуда уже пахнет рекомендованным мне бульоном. — Вы с мамой что-то от нас скрываете? Врач ничего такого не говорил? Ну, плохого?

— Нет.

— Точно? Мне можешь сказать. Лика не узнает.

Повернул голову к сыну. У него на лице всё, что чувствует, написано крупными буквами — тревога, даже ужас.

Наверное, я самый дерьмовый человек на свете, но сейчас я своей болезни благодарен. Если бы не рак, возможно, сына я бы потерял. Глеб отдалялся бы от меня всё дальше, дальше, и дальше, он бы остыл со временем, обида бы ушла, но близость — тоже.

— Пока непонятно ничего. Может, этот курс помог. Может, нужен будет еще. Может, операция. Скоро узнаем.

— Я читал… пап, обопрись крепче, тяжело, наверное, стоять, а я уже в норме. Так вот, я читал про операцию. Давай я анализы сдам, чтобы точно знать, подойдёт ли мой костный мозг. Чтобы потом время не терять, если операция будет нужна.

— Нет, — у меня скулы свело от этого предложения, даже силы появились, кулаки невольно сжал.

В горле першит, оно сжимается судорожно, и сердце грохочет… и слезы подступают.

— Почему сразу нет? Я совершеннолетний. И это безопасная для меня процедура, а тебе жизнь спасти может. Давай я сдам анализы, пусть совместимость проверят, только маме пока не скажем, чтобы не психовала.

— Любое вмешательство небезопасно, Глеб. Потому — нет. Но… я тронут.

Сцепил челюсть, чтобы не заплакать. Уже не из-за стеснения, а… нельзя. Глеб и так видит меня почти уничтоженным болезнью, изменившимся, и добавлять ему негативных эмоций я не стану.

Перестал виснуть на сыне, собрал все силы, выпрямился. А затем обнял его крепко.

— Спасибо, сын. За всё.

— Анализы я все же сдам.

— Глеб. Нет.

— О чем секретничаете? — Ася вышла к нам.

Встревоженная, хоть и скрывает тревогу за улыбкой. Её всё еще опечаливает некоторая отстраненность Глеба. Но я просил не совестить сына, не давить на него, и… кажется, он на пути прощения.

Прощения, для которого я ничего не сделал.

Пока ел — только об этом и думал. О том, что дети намного лучше меня самого.

Лика — хваткая, амбициозная, умненькая. Я считал, что в меня. Может, отчасти так и есть. Но в её возрасте я таким не был. В возрасте Лики я отчаянно злился на своих родных за бедность, за то, что в обносках приходилось ходить, за частые тумаки. За то, что за сестрой приходилось приглядывать. Я уже тогда хотел вырваться из нищеты, но понимал что рассчитывать мне не на кого — только на себя. Отсюда и хватка с амбициями. Приобретенные они.

А доброты, как у Глеба, во мне никогда не было. В юности я её за слабость воспринимал, да и в зрелом возрасте — тоже. Не счесть, сколько раз видел, как добрые и порядочные пытались строить бизнес, который у них отжимали, или этих добрых и порядочных кидали на деньги, подводили к банкротству те, у кого вместо доброты были акульи клыки.

Они намного лучше. Их силы хватило, чтобы прийти ко мне, простить, помочь.

И новый страх поднял голову, самый лютый: а если я умру, и не успею совершить то, что ПО-НАСТОЯЩЕМУ важно? Асю любить, счастливой её сделать. Глебу доказать, что горжусь им. Лику уберечь, ведь на самом деле она очень нежная, ранимая.

Я бы так хотел увидеть, как она взрослеет, во взрослую девушку превращается, на выпускном за ней следить, радоваться вместе с ней поступлению в университет. С женихом её познакомиться, убедиться, что дочь правильного человека выбрала.

И на концерте Глеба побывать я бы очень хотел. Сын думает, я его неудачником считаю, и выбор его не уважаю… а я горжусь! Горжусь тем, в какого мужчину он превращается! И я должен ему доказать, что действительно горжусь им. Доказать, что сын может без страха познакомить меня со своей любимой девушкой, и его выбор я приму, даже если он мне снова не понравится. Но, думаю, он больше не ошибётся.

И Ася… моя Ася. Можно ли почти через двадцать лет брака понять, что влюблен еще сильнее? Можно. Я люблю. Я влюблен. Я так много мечтаю сделать с ней вместе. Нахер Эверест, к черту байк и рок-н-ролл, мне бы просто побольше времени с женой провести. Обычно. Как все люди. Узнавать её, свою нежную и любимую жену. Разговаривать. Делиться. Шутить, смеяться, грустить вместе. И вообще, всё важное вместе встречать: дочкин выпускной, знакомство с невестой Глеба, жениха Лики, внуков…

А, может, до всех этих событий Ася мне еще ребенка родит?

Только бы выжить. Только бы успеть…

— Паш, температура, — я очнулся уже в постели, увидел склонившуюся надо мной Асю — её ладонь к моему лбу прижата.

Так приятно… Веки тяжелые, снова тянет погрузиться то ли в сон, то ли в мысли… и за окном уже темно…

— Не убирай руку, — прохрипел, и Ася улыбнулась, снова ладонь к моему лбу прижала.

— Завтра должно стать лучше, — утешила жена.

— Я долго спал?

— Пять часов. Бормотал что-то. Мне даже показалось, что стихи Есенина вспоминаешь.

— Блока, — улыбнулся я.

И Ася тоже. Она простила. А значит, я должен собраться. Должен бороться.

— Паш, — Ася забралась на кровать, легла рядом, обняла меня, — ругаться не будешь, если я тебе кое-что расскажу?

— Сначала расскажи, а я подумаю.

— Пфф… я на Инну нажаловалась, — вдруг произнесла жена. — Сегодня с главврачом разговаривала, пока в тебя лекарство вкачивали.

— Ася, зачем? — я закрыл глаза.

Всё же, Инне я за многое искренне благодарен.

— Ты можешь быть сколько угодно благодарен ей, хотя её заслуги и сомнительны, — черт, кажется, я вслух свою мысль облёк. — Но она могла навредить тебе. Я долго думала, что делать, Паш, и решила что не могу просто оставить эту ситуацию. А если Инна встретит другого пациента, который ей понравится? Если также будет ссорить его с семьей? Если будет советовать вместо лечения лететь отдыхать на море? В общем, — вздохнула Ася, — я пошла к главврачу, поговорила с ним, и… хмм.

— И?

— Сначала он меня всерьез не воспринял. Кажется, решил что я ревнивая женушка. Но потом он меня услышал.

— Её уволят?

— Меня попросили не предавать огласке эту ситуацию. Инну не уволят, не переживай, — с неудовольствием сказала жена. — Главврач хвалил её. Инна, оказывается, отлично работает с онкобольными детьми, фотографии мне показал, даже статьи, правда они на немецком были. Но с Инной он пообещал разобраться, и сказал что возьмёт её на контроль, и больше таких ситуаций как наша не будет. Паш, я просто должна была это сделать! — громко прошептала Ася. — Ну вот. Рассказала. Можешь ругаться.

— Могу, но не хочу. Давай просто полежим.

— Вот так просто? Даже не нарычишь? — Ася приподнялась на локтях и посмотрела на меня с ироничным ужасом.

А я тихо рассмеялся.

— Больше не будем усложнять, — сказал, и закрыл глаза — снова спать охота. И, засыпая, я почувствовал легкий как крыло бабочки поцелуй.

На следующий день лучше мне стало не с утра, а ближе к ночи. Открыл глаза, и увидел перед собой сначала циферблат с датой и временем, а затем сидящего в кресле сына.

— Привет, — хрипло поздоровался и начал подниматься с кровати.

— Доброе утро, — хохотнул Глеб.

Утро, угу. Почти восемь вечера. Кажется, Ася будила меня, кормила, даже в душе со мной была, но не уверен, что мне это не приснилось.

— Лика с мамой в магазин уехали, к девяти должны вернуться.

— А ты?

— А я с тобой решил остаться, — смягчил сын то, что должно было звучать как «Остался присматривать за тобой». — Через три минуты футбик смотреть буду. — Глеб на секунду отложил телефон, и кивнул мне: — Посмотрим вместе?

И уже в гостиной, устроившись перед телевизором на диване, я спросил у сына:

— Глеб, ты же простил? — он кивнул, глядя не на меня, а на экран. — Почему? Я извинился. Искренне, да. Но я ничего не сделал. Ты простил, потому что я болею?

— Бать, а обязательно нужно заслуживать? Любовь, прощение? — Глеб убавил громкость, и посмотрел на меня. — И… ты сделал. Много лет делал. Ты был классным папой. Я знаю, что ты нас любишь. А мы любим тебя, потому и простили. И вообще, в нашей семье только Лика не косячная. Только ей не говори, а то еще больше о себе возомнит.

— Обещаю, — усмехнулся я, приобнял сына, устраиваясь удобнее. — Громкость прибавь.

Мы с Глебом смотрели футбол, посмеиваясь, а иногда вторя эмоциональному комментатору, и… черт, какой же это классный момент!

Побольше бы таких…