Эпилог

3 года спустя

Жарко, я плавлюсь, всю ночь маюсь.

И не я одна.

Лето в этом году не умеренное, а африканское: за день солнце так накаляет землю, что короткой ночью она остыть не успевает. Прохлады нет. Еще и сплит-система сломалась, а починить её обещали послезавтра.

Мы с Пашей липкие, горячие. Отодвигаемся друг от друга на кровати, чтобы не греться друг о друга в этой жаре, но засыпая снова оказываемся рядом. Я прижимаюсь к нему, чувствую его руки, они гладят меня сначала лениво, потом требовательно.

Всё в полусне: жаркие прикосновения, тихие стоны, откровенные ласки…

Просыпаюсь, отодвигаюсь, пару минут наслаждаюсь тем, как разгоряченное тело обдувает легкий сквозняк, и… засыпаю, чтобы снова оказаться припаянной к мужу, и плавиться в его руках. Но даже во сне я понимаю, что секс в такой жаре нам не нужен! И потому снова откатываюсь на край кровати…

Чтобы уже с утра проснуться от тихого стона. Своего собственного.

— Паш, — выдохнула я.

— Всю ночь дразнила, — шепнул он мне на ухо, прикусил мочку, лизнул, и мне хватило этого.

Чтобы позволить мужу всё. Чтобы плюнуть на то, что за окном уже пекло. Чтобы раствориться в желанной близости.

— Вау, как щедро, — Паша ладонью скользнул между моих ног, и ему явно польстило то, насколько я мокрая.

Я уже не чувствую жару и духоту, идущие с улицы. Жарко мне внутри. От умелых пальцев мужа, дразнящих клитор — Паша дразнит его именно так, как я люблю: быстро-быстро, мягко надавливая, поддевая пальцем словно языком…

— Ммм, как хорошо, — выгнулась в его руках, закинула ногу на Пашино бедро, ягодицами чувствуя, насколько муж меня хочет. — Па-а-аш…

— Да, родная? — своим хриплым шепотом муж тоже меня дразнит.

Сколько лет живу рядом с ним, но до сих пор близость меняя волнует. Я так сильно люблю это! Его крупное тело, так разительно отличающееся от моего — нежного, мягкого. Его мозолистые, чуть грубоватые пальцы. Его щетину, слегка царапающую мою кожу. Люблю осознавать, насколько Паша сильнее меня. Люблю чувствовать себя беззащитной, но только с ним…

Только с ним…

— Паша! — ахнула, подав бедрами назад, я не могу не двигаться, его пальцы творят что-то невообразимое.

— Тш-ш, — он ладонью зажал мой рот, и продолжил ласкать.

И когда я уже была на грани, буквально за пару секунд до оргазма, Паша убрал ладонь с моей промежности. Но не успела я разочарованно простонать, как почувствовала проникновение.

Паша мягко, медленно толкнулся в меня, позволил прочувствовать каждый сантиметр. Вошел до конца, замер, и только тогда убрал ладонь с моих губ.

— Девочка моя любимая, — пауза наслаждения осталась позади, Паша принялся толкаться в меня так, как того люблю я — сзади, под определенным углом, и я настолько распалена сейчас, что даже слова не смогла сказать о том, что ну какая же я девочка в сорок-то лет?

Да и стоит ли говорить? Для него я всегда буду именно что девочкой. Любимой.

Влаги так много… мы стараемся не шуметь, но наши тела слипаются, разлепляются, шлепки всё равно слышны… у нас шумоизоляция, но окна во всех спальнях открыты, и в доме дети, Боже…

— Боже, — я сама зажала себе рот, чтобы не стонать так громко.

Паша долбит меня сзади. Я выгибаюсь, принимаю его член. Глаза закатываются от подступающего более глубинного, чем от ласк клитора, удовольствия. Тело сводит сладкими судорогами, пальцы подгибаются, и муж продолжает свою умелую игру, мелодию он знает идеально… вот сейчас…

— Да, — всхлипнула, когда пальцы мужа сжали чувствительный сосок.

Один. Второй. Грубовато, чуть больно, но экстазом всё тело прошивает насквозь, и я кончаю, кончаю, кончаю…

И позволяю Паше любить меня так, как предпочитает он сам: муж перевернул меня на спину, почти не соображающую и еще плавающую в оргазме, закинул мои ноги себе на плечи, и снова вошёл в меня. Капризно искривила губы, принимая его член — там, внизу всё очень чувствительное после оргазма, но… заводит. Взгляд мужа заводит — Паша любит смотреть на соединение наших тел. А меня это до сих пор смущает, но в то же время доставляет.

Муж двигается. Толчки быстрые, резкие, он почти не покидает моё тело. Пашины губы плотно сжаты, он весь в ощущениях, в визуальном удовольствии, и… вот, он запрокинул голову, сильнее сжал мои бедра и кончил, глухо простонав.

А затем упал рядом со мной, руку вытянул, и спросил лениво:

— Ложись, обниматься будем.

— Жарко.

— Похер, — хмыкнул он, и подгреб меня к себе на плечо. — Всю ночь мне спать не давала!

— Я вообще не планировала тебе давать, пока кондёр не починят. Блин, надеюсь, дети нас не слышали, — я посмотрела на открытое окно, детская с нашей стороны дома расположена, там тоже окно открыто, наверное.

— Не слышали, сама же знаешь, что Нюта у нас любит поспать. А Лика, хоть и ранняя пташка, но сестру будить не стала бы. Лежит в наушниках, Бибера своего слушает, — успокоил меня муж. — А может, обе спят. Вчера девчонки допоздна шушукались.

— Да?

— Мгм. Попить вставал, ты спала, а они не спали.

— Что они? — я, несмотря на с новой силой одолевающую жару, обвила Пашу руками и ногами, прижимаясь еще плотнее.

— Анюта меж двух огней — вот что, — фыркнул Паша. — Лика Нюту агитирует, чтобы та выбрала путь бизнеса, или, на худой конец, архитектора. А Нюте это скучно. Вчера она робко пыталась объяснить, что музыка ей ближе.

Да, наша младшенькая к Глебу тянется.

— А Лика что?

— А Лика сказала что одного рэпера для нашей семьи достаточно.

— Но Анютка же рэп не любит, она от рояля не отлипает.

— А Лике по-фи-гу! Настоящий тиран.

— В кого бы это, да? — шутливо ущипнула Пашу. — Но надо бы с ней поговорить. Нюту она любит, Аня тоже сестру обожает, потому и отказывать робеет.

— Поговорим, — серьезно пообещал Паша. — И с юной бизнесвумен, и с Нютой.

Нюта… Ей 8 лет, и она еще одна наша дочь.

Я всей душой любила и люблю Лику и Глеба, и без них жизни не представляю, но больше детей я не планировала. Но затем Паша заболел. Тот период был нелегким для всех нас. Первый курс химеотерапии подарил мнимую ремиссию. За первым был второй курс, после которого мы с врачами стали рассматривать возможность операции, даже связались с израильской клиникой, но лечение продолжали.

Почти год мы боролись. И под конец, это ужасно, но я практически опустила руки, я готовилась к самому худшему, а Паша — нет. С каждым новым днём он становился всё сильнее, агрессивнее и злее. Не по отношению к нам или к миру в общем, а к своей болезни. Мой муж отчаянно хотел жить, он поставил цель, и планомерно к ней шёл: та Пашина неуверенность, которой он был пропитан в первый месяц, исчезла, на её место пришла собранность. Паша не сорвался ни разу, хотя психолог готовила всю нашу семью именно к этому — к борьбе с упадническим настроением, к капризам, к скандалам, к вымещению обид на нас. И, зная дурной характер мужа, я готовилась к жести. Но видела я перед собой хладнокровного мужчину, составившего план, и реализующего его.

— Я в душ. Идёшь со мной? — я встала с кровати, и получила звонкий шлепок по попе.

Ну разумеется, если мужчина видит голую задницу — он прикладывается к ней ладонью, как же без этого!

В душ мы пошли вместе.

— Кайф, — Паша запрокинул голову, наслаждаясь прохладной водой.

А я — им наслаждалась.

Как же сильно я боялась его потерять! И была так счастлива узнать, что болезнь позади, что… согласилась на всё! Даже на рождение ребёнка, хоть и считала, что это неразумно — рожать в моём возрасте. И когда Паше разрешили — мы начали пытаться.

А затем в доме напротив поселилась Зоя Альбертовна и маленькая Нюта. Нюта, потерявшая родителей в аварии. Нюта, которую после этой аварии собирали врачи. Нюта, пережившая столько, сколько Паша, по его признанию, вряд ли бы сам выдержал.

А мы с Пашей, Глебом и Ликой так счастливы были! Полны жизни, планов! И очень хотели помогать тем, кому повезло меньше. Паша жертвовал немалые деньги в благотворительные фонды, Глеб сам связался с одним из фондов, собрал таких же творческих парней и девчонок, и помогал как мог — музыкой.

И все мы захотели поддержать Нюту и старенькую Зою Альбертовну, потерявших здоровье и семью. Помогали деньгами, общением, а затем… затем Зои Альбертовны не стало.

Странно, но я даже не могу вспомнить, кто из нас предложил забрать Нюту. Возможно, вопрос даже не стоял, и мы просто знали, как должны поступить. Должны поступить, потому что имеем такую возможность. Потому что так правильно. Потому что привязались и полюбили эту сильную девочку, которая так робко спрашивала, можно ли ей потрогать мой живот, чтобы почувствовать, как толкается Никита. Потому что уважали её бабушку, и я всегда буду хранить смешную голубую шапочку, которую она связала в подарок для моего младшего сына, пока он еще был в животе.

Было сложно. Опеку смущали моя беременность, наш возраст, болезнь Паши в прошлом. Нас готовили к годам борьбы за Нюту, но, видимо, после черной полосы и правда приходит время для белой. Или же нам небо помогло, но всё решилось хоть и с нервотрепкой, но быстро.

И теперь нас не четверо, а шестеро: мы с Пашей, Глеб, живущий отдельно в подаренной нами квартире, Лика, окончательно превратившаяся в тоталитарного диктатора, нежная Анюта, и Никитка. Которого, к слову, пора кормить.

— Девочки все еще спят. Обе, — шепнул Паша, войдя в детскую. — А няня где?

— Я только что отпустила, пусть отдохнёт. Тоже от жары промаялась.

Ах, да. Нас не шестеро, а семеро: еще у нас есть няня. С Глебом и Ликой мне по молодости хватало энергии, но в сорок лет сложновато быть молодой мамочкой, и не сойти при этом с ума.

— Такой сосредоточенный, — умилился Паша, протянул руку и погладил пальчики Никитки, лежащие на моей груди. — Видела? Он мою руку оттолкнул. Ревнует. Ну что ты смеешься, Ась?

— А как не смеяться? Ты просил еще одного ребёнка, но, как всегда, получил больше, чем просил. И как у тебя это получается, Рамзин?

— Талант. И коварный план.

— И какой же? — я оторвалась от любования сынишкой, и взглянула на мужа. — Не поделишься?

— Планом? Он эгоистичный. Я хотел, чтобы в сорок лет у тебя голова была занята мыслями о семье и приятными хлопотами. А то я в свои сорок отличился. Эй, это шутка, родная. Я просто хотел ребёнка!

Я закатила глаза, улыбаясь.

— Паша, — пропела я тихо, — я своим белым пальто дорожила, и не променяла бы его на глупости, поверь. У меня тоже план имеется, коварный и эгоистичный: пенять тебе при каждой ошибке, что я-то идеальной женой была, и даже страшные 40 лет встретила приличной женщиной. Упс, — артистично ахнула я, — тоже шучу, родной.

Мы с мужем обменялись надменными взглядами, и синхронно рассмеялись, чем рассердили Никитку.

Да, теперь мы можем шутить на тему прошлого. Не потому что несерьезно относимся к нему, или забыли. Наоборот. Мы с Пашей очень хорошо помним о том, что чуть было друг друга не потеряли. Помним и о том, как узнавали друг друга после девятнадцати лет брака, как я учились: я — не терпеть молча, чтобы потом страдать в одиночестве, а говорить: Паша — воспринимать меня не антикварной вазой, которую нужно прятать за пуленепробиваемым стеклом, а живым человеком, партнером, другом.

Но время разговоров на надрыве прошло, когда ушла боль. И на смену последней капле боли и обиды пришла ирония. Мы шутим, мы помним, и мы… нет, не мы, а я! Я рада, что всё случилось именно так.

Благодарна Тамиле — не как наглой девчонке, нацелившейся на чужого мужчину, а как объекту. За встряску благодарна. Кстати, мы с Пашей встретили её 2 недели назад в «Алоха». Сначала я увидела как мой муж скривился над тарелкой поке.

— Паш? — встревожилась я, и, вот глупая, подумала, что дело в гавайской кухне и сырой рыбе, которую Паша не особо уважает. Но дело было в другом. В Тамиле, шедшей под руку с коренастым лысым мужчиной… шестидесяти лет.

— Вот черт, — я быстро отвернулась, но парочка шла на нас.

— Блевать тянет, — выплюнул муж, и, подозревая, что испортил мне этим словом аппетит, добавил: — Прости.

А я снова обернулась. И наткнулась на взгляд Тамилы, которая нас, наконец, заметила. И даже дернула рукой, но её спутник даже не заметил, что девушка хотела бы обойти нас. Он как шел мимо столиков, так и продолжил идти.

Мне этого короткого обмена взглядами хватило, чтобы всё понять: девчонка добилась успеха и, возможно, кто-то может ей позавидовать: лицо уже немного переделанное пластикой, одежда — люкс, загар — средиземноморский, кожа аж блестит. Тамила ухоженная, поразительно красивая, юная… а еще она используемая и тратящая лучшее время жизни впустую. Ради шмоток и денег. Ради мишуры.

— Козёл, — прошипела Тамила, проходя мимо нашего столика.

— Ты что-то сказала?

— Спросила, какой столик у нас, любимый, — проворковала Тамила с приклеенной неестественной улыбкой и, наконец, они с «любимым» отошли так далеко, что мы смогли забыть о том, что видели их.

Я лишь бросила:

— Бойтесь своих желаний…, — и мы с Пашей оставили эту девицу в прошлом.

Зла я Тамиле желать перестала. Не так уж она перед нами и виновата, вся вина в наших былых проблемах лежит только на нас с мужем. А Тамила… когда-нибудь она будет жалеть не о том, что чужого мужа увести пыталась и трусы перед ним скидывала, а о том, что молодость на деньги променяла. Но это уже не наше с Павлом дело.

Благодарна я и Инне. И тоже не за то, что нацелилась на несвободного мужчину. И не за её вредные советы. А за то, что напомнила мне, что муж и жена — это не только любовники, но и друзья.

С ней я не виделась. От неё было только 2 коротких сообщения. Одно было адресовано мне, оно пришло 2,5 года назад, в самый разгар Пашиной болезни, и состояло сообщение из двух слов: «Простите меня». А спустя полгода, в тот самый день, когда нам сообщили, что рак отступил, сообщение от Инны пришло мужу. И он сразу показал мне его.

«Павел, от всей души поздравляю вас с семьей со счастливой новостью! Искренне рада за вас. И не менее искренне хочу извиниться за некоторые свои слова и поступки. Вам я зла не желала, думаю, вы это понимаете. Это было помутнение» — прочитала я в тот день.

— Помутнение, — хмыкнула я, и на миг праздник в честь выздоровления Паши померк, потому что я успела забыть о других женщинах, и стала ждать, что Инна снова объявится со своей дружбой, не зря же она дала о себе знать.

Но Инна не объявлялась. А затем я узнала, что она улетела работать в Германию.

Может, и правда это было помутнение, из которого Инна вынесла урок, ведь Паша из своего помутнения его извлек.

А значит, всё было не зря.

— Наелся, — Паша принял из моих рук сытого Никитку, привычно устроил голову сына на своем плече. — Девчонок разбудишь?

— Да. И Глеб скоро приедет. А может, мы к нему переберёмся, пока кондиционеры не починят? Всем табором переедем, вот он обрадуется, — я широко улыбнулась, но не своей шутке, а тому как ласково Паша поглаживает спину Никитке.

В последнее время я вообще улыбаюсь часто, уже не только из-за перепалок Лики и Глеба. Поводов стало гораздо больше: это и настоящая близость с мужем; и радость от того, что Паша и Глеб завели совместную, сугубо мужскую традицию, рыбалку полюбили, на которую уезжают вдвоем, и приезжают всегда довольные; а еще, конечно, я счастлива наблюдать как Нюта оттаивает, крепчает с каждым днём, становится сильнее, учась этому у Лики; а Лика, наоборот, позволяет себе побыть девочкой-девочкой под влиянием Анюты; я радуюсь, каждый день отмечая, как Никита развивается; я радуюсь вместе с Пашей, воплощая в реальность некоторые наши глупые мечты — не только его, но и свои.

Иногда это радость-фейерверк: яркая, эйфорическая. Чаще — тихая, уютная. Мы с Пашей отнюдь не стали идеальными мужем и женой, более того, мы даже не стремимся к этому. Недостатки у каждого остались, иногда рычим друг на друга, иногда бесим, ссоримся. Но, потопав ногами, мы разговариваем.

Мы понимаем друг друга.

А значит, и правда, всё, через что мы прошли, стоило того.

Конец