Глава 14

Сейчас

Роман

Поднимаюсь с кровати, иду на кухню. Наливаю стакан воды и залпом выпиваю. Хочется чего покрепче, но я на серьёзных препаратах, которые мешать с алкоголем запрещают. Закуриваю. Нихера не помогает. Только хуже становится.

В грудине пустота. Уже нет злости, отчаяния и непонимания. Всё осталось в прошлом. Истлело.

Не истлели только чувства к девчонке. Трансформировались, конечно. Стали ещё сильнее. Ещё отчаяние.

Тогда я не видел в ней ни единого недостатка. Любил одержимо. Слепо.

Я поклонялся ей. Ножки целовал. Каждый пальчик.

Нежная, трепетная, стеснительная. От неё мне рвало крышу. Какой бы она ни была — заплаканной, сонной, болеющей или накрашенной. Всегда красива. Всегда родная.

Моя.

Тогда я знал, что только моя.

И я хотел не только трахать её, я хотел знать каждую её мысль. Знать, о чём думает. Чего хочет. Чтобы воплотить все её желания в жизнь. Чтобы она смеялась. Улыбалась. Была счастлива рядом со мной.

И мне казалось, что она была. Смотрела на меня искрящимися глазами. Отдавалась мне каждый раз, как в последний. Страстная. Отзывчивая. Сексуальная. Я научил её всему.

Бью ладонью по косяку, стоит только вспомнить, как Саша стонала подо мной. Как обвивала ногами торс. Как подавалась вперёд, насаживаясь на член.

Картинки мелькают перед глазами, в грудине жжёт от желания и нетерпения. Сорваться. Поехать к ней. И вновь всё повторить.

Она изменилась. Бёдра стали округлее, грудь больше.

Не изменилась моя реакция. Я всё так же хочу её.

Лгу.

Ещё сильнее. Осознаннее. Одержимее.

Она носила под сердцем моего сына. Кормила грудью. Растила его.

Поражает то, что её мать не заставила её избавиться от мальчика. Или Воробушек всё же смогла отстоять? Хоть раз.

Криво ухмыляюсь, выбрасываю истлевшую сигарету в мусор. Так и не докурил.

Накидываю куртку и покидаю квартиру. Выхожу на улицу и замираю у машины.

Не знаю, куда ехать. К ней. Я хочу к ней.

Одержимо. Нетерпеливо. Страстно.

Снова увидеть. Снова вжать в себя. Уловить запах. И перестать уже сдерживаться. Впиться в её губы поцелуем. Затянуть в укромный угол. Сорвать одежду и взять её, смотря в лживые, но самые красивые глаза.

Самые любимые.

Сколько раз я видел их на поле боя.

Её лицо под веками не давало провалиться в темноту. Отключиться, когда раздробило минными осколками ногу и распороло живот.

Не знаю, чего я хотел тогда больше — вернуться и отомстить за ложь или же начать всё сначала.

Но сейчас ответ лежит на ладони — я не могу причинить ей боль. Не способен обидеть. Не в состоянии здраво реагировать на её слёзы. Когда она плачет, меня выворачивает наизнанку. Рвёт на куски.

Ничьи слёзы так не трогают, как её.

И это херово. Убийственно плохо.

Я сажусь в машину и еду в больницу, где лежит мой сын. Ночной город пуст. До места назначения добираюсь крайне быстро.

Больница спит.

— Куда вы? — спрашивает охранник, когда я вхожу в холл.

— К сыну, — я протягиваю ему купюры.

Мужчина безмолвно отступает. Отворачивается, будто не видит меня.

— Бахилы и халат не забудьте, — несётся тихое вслед.

Я киваю и торопливо натягиваю на ноги бахилы. Иду на третий этаж, где находится отделение онкологии. Там сразу сталкиваюсь с уставшим врачом в белом халате и цветастой шапке с супергероями. Сердце сжимается от боли.

Весь этаж пропитан болью и отчаянием. Несмотря на разноцветные плакаты на стенах, игровые зоны и яркие стены, тут чувствуется запах боли и смерти.

— Приём давно окончен, молодой человек, — говорит устало мужчина, пальцами сжимая переносицу.

— Доброй ночи. Мне только посмотреть на сына.

— Приём давно закончен, — повторяет нервно.

— Воробьёв Владислав, что нужно для его выздоровления?

— Пересадка костного мозга. Мать не подошла.

— Я отец. Возьмите у меня анализы.

Мужчина с трудом сдерживает зевок, вновь трёт глаза.

— Вы должны понимать, это не гарантия, — произносит мужчина, его голос звучит скорее механически, чем с сочувствием. — Даже если вы подойдете как донор, нет никакой уверенности в успехе. Процент отторжения высок, особенно в таких тяжелых случаях.

— Я понимаю. Что нужно для анализов? Где подписать согласие? — голос дрожит, но в нём чувствуется стальной стержень решимости.

Мужчина, кажется, немного смягчается, видя эту решимость. Кивком головы показывает на дверь в соседний кабинет.

— Здесь вам оформят все необходимые документы.

Я рад, что по привычке таскаю все документы с собой. Заполняю множество бланков, у меня берут кровь.

— Результаты сообщим матери Владислава, когда будут готовы, — говорит врач, когда я выхожу в коридор.

— Можно я посмотрю на сына? — прошу тихо.

— Не положено. Мальчик уже спит.

— Прошу. Так сложились обстоятельства, что я только недавно узнал о том, что у меня есть сын. И Вы понимаете… — горло перехватывает, я смолкаю.

— Александра не сообщила Вам о беременности? — то, каким голосом спрашивает об этом мужчина, злит меня.

Никто не смеет осуждать мою женщину. Косо смотреть в её сторону. Даже думать о ней запрещено.

— Я был в тюрьме, — обозначаю, кто здесь плохой человек.

Доктор внимательно смотрит на меня исподлобья.

— За что же?

— Двести двадцать восьмая статья.

— Ясно. Пройдёмте, я выдам халат и маску. Тщательно обработайте руки, прежде чем входить в палату.

Обычно, когда узнают о том, что я сидевший, мнение обо мне меняется. Хорошее отношение портится. Несмотря на то, что я ветеран боевых действий, я встречаю слишком много пренебрежения и презрения.

Многие парни меняют имена и фамилии, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Но где для меня начнётся чистый лист? Откуда брать его, если я и виновным не был никогда?

Из вредных привычек только курение. Алкоголь в моей жизни был крайне редко, дед не любил это дело.

А оказался за решёткой, причём срок впаяли огромный. Тринадцать лет. Там даже расследовать не стали, потому что деньги хорошие одна тварь заплатила.

Я не хочу начинать с чистого листа. Я хочу вернуть то, что у меня было. Дом. Деда. Друзей. Беззаботную молодость.

Меня всё устраивало. И старая, вечно ломающаяся девятка деда. И дом — маленький, но уютный. Построенный дедом и бабушкой.

У меня было всё, а я никогда не просил большего. Не гнался за деньгами.

Только о семье мечтал. С Воробушком. О дочке, которая на неё будет похожа. И о сыне.

Только всё вышло криво. Несуразно.

Я на дрожащих ногах захожу в палату, где тускло горит свет. Сын лежит на койке. Худой. Белый.

Подхожу медленно к кровати, рассматриваю лицо, так похожее на моё.

В груди стремительно разрастается чувство. Совершенно новое. Необъятное. Невероятно сильное.

Мой. Сын.

А он глаза медленно открывает и смотрит на меня серьёзным синим взглядом. Глаза мои. Только ресницы отсутствуют.

— Здравствуй, папа, — вышибает тихим голосом почву из-под ног.