Глава 22. Семерка жезлов

Глава 22. Семерка жезлов

«Семерка жезлов – неоднозначный аркан, связанный с риском, борьбой, бескомпромиссностью, некоторыми ограничениями. Правда все эти действия будут направлены на достижение цели».

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Ходить ночью по лесу – сомнительное удовольствие. А если лес ко всему мокрый? Янка ворчала, но не смела спорить. Свет фонаря вяз в здешней серой мути, слегка её развеивая. И мокрые стволы деревьев поблескивали. Под ногами хлюпало.

Чавкало.

И как-то вот… знакомо.

До боли.

Я отряхнулась.

- Долго еще?

В какой-то момент появилось ощущение, что вредная девица издевается и водит меня по кругу. Но нет, Янка выглядела мокрой и несчастной.

- Тут вон, - она вывела на просеку. – Тут дед в позатом годе повалил пару березок.

И не только их, я думаю. А про разрешение на вырубку и спрашивать смысла нет. На Дальнем такой ерундой не маются. От поваленных деревьев остались пни. Некоторые успели ощетиниться молодой порослью, а другие тихо догнивали.

Нужный укрылся в кустах орешника. По зиме длинные хлыстовины его переплелись, а местами и смерзлись в непреодолимую на первый взгляд стену. Но я как-то да протиснулась.

Бочком.

И огромный пень с черным пятном гнили в самом центре, увидела. А вот нору не нашла бы, если бы Янка не показала.

Узкая черная щель, в которую совершенно не хотелось совать руку. Но я сунула. И нащупала жестянку.

- Ты что, не забирала?

- А зачем? – нахохлившаяся Янка переступала с ноги на ногу. – Тут оно надежнее. А дома точно кто найдет.

В этом была своя логика.

Банка была круглой и все еще хранила сладковатый аромат леденцов.

- Он Соньке брал их, - наябедничала Янка. – А мне только одного дал. Вкусные…

Она забралась на пень.

А я открыла банку. Ничего. То есть, деньги были, завернутые в вощеную бумагу. От купюр пахло теми же леденцами и маслом. Забрать? Янка смотрит, внимательно так, с подозрением.

Нет. У Бекшеева вон есть одна. А эти пусть себе лежат дальше.

Я вытащила сверток, развернула, подняла ту самую бумагу. Надежды, конечно, нет, но вдруг да отыщу чего? Ничего. Бумага была плотной, гладкой. И лишь заломы выделялись на ней причудливыми узорами.

- Больше тут ничего не было?

- Ну… - Янка прикусила губу.

- Давай, - я протянула руку и она со вздохом сняла что-то с шеи.

Цепочка.

Простенькая. Серебро? Или просто напыление? В темноте не разобрать.

- Это Мишка нашел как-то… - призналась Янка. – Хотел сперва Соньке отдать, но она какая-то скучная. И замочек сломан. Он и спрятал.

А Янка нашла.

И не удержалась. Ну да, какие у нее украшения были? Самодельные, из ракушек собранные? А тут цепочка. Настоящая. Цепочка лежала на ладони. Кто её потерял? Нет, она не дорогая, не выглядит такой во всяком случае, тут у многих и получше есть, но что мешает вернуть её в банку?

- Я её ниткой связала. Не подумайте, просто… просто Сонька красивая. И у нее всего много. и… а у меня совсем ничего.

Она обняла себя. И всхлипнула. То ли от жалости, то ли просто момента ради.

- Будет, - я поняла, что с цепочкой.

Сила.

Слабое-слабое эхо, которое сохранилось, благодаря металлу. Стало быть, серебро или… нет, серебро, конечно, тоже из благородных, но емкость у него другая, как и степень сродства.

Стало быть…

Белое золото?

Платина?

А это совсем уж интересно. Если серебряные цепочки – не диво, то вот платина – металл редкий. И все равно…

- Когда он нашел? – я позволила цепочке скользнуть по ладони.

- Давно уже, - Янка качнула ногой. – Может, месяц, а то и больше. Он же ж передо мной не отчитывается.

Это она произнесла раздраженным тоном, явно подражая кому-то из взрослых.

Два месяца?

Это много. Очень. И платина не удержит так долго силу. Если только… банка? Я провела по ней кончиками пальцев. Жесть – не преграда, но и накапливать силу не способна. Бумага? Нет, я бы ощутила.

Стало быть…

- На, - я сунула жестянку в руки. – И советую перепрятать. Может, про эту нору не только ты знаешь.

Янка нахмурилась. Подобная мысль ей явно не приходила в голову. А я встала на колени.

Мокро.

И грязно.

И нора эта… она глубокая. А светить бесполезно, потому что свет тонет в волглой земле. И остается наощупь. Так, руку просунуть. И дальше еще… у Мишки руки длинные. Он и сам довольно рослый мальчишка… под пальцами земля. И что-то влажноватое, явно живое. Ненавижу червяков.

Насекомых тоже.

Но ощупываю. Медленно. Нора узкая, в такой не развернешься, но… пальцы вдруг коснулись чего-то… в первое мгновенье показалось, что это еще один ком земли. А потом я услышала такое знакомое эхо. Земля? Только сверху.

Когтями получилось подцепить сверток.

И вытащить.

- Что там? – Янка спрыгнула с пня и подобралась ближе.

Шугануть?

А смысл?

Я потерла плечо. Этак и вывих получить можно, но… в руках был грязный сверток. Платок? Если и так, то платком он был давно. Он пропитался водой и землей. И распутать удалось не сразу. А когда распутала, Янка недоуменно нахмурилась.

- Это… все? Это что? Стекляшки?

Они и вправду выглядели осколками стекла, мутными оплавленными, совершенно бесполезными. Вот только…

Я подняла камень, размером с ноготь. И направила внутрь его каплю силы. Камень отозвался слабой вспышкой.

- Это алмазы, да?

- Нет, - я пересчитала. Семь. Семь камней, самый маленький из которых с горошину. И ведь этого хватит для артефакта средней руки. – Лучше. Это кристаллы альбита.

- Да? – Янка потянула было руку.

- Не стоит, - я поспешно завернула платок.

Дерьмо.

Зато теперь понятно, откуда у Мишки деньги. Да, сейчас кристаллы стоят куда как меньше, чем сто лет тому, но… все одно они дорогие. Дороже золота.

Меньше.

Легче.

И главное, подлежат строгому учету. В целях, так сказать, общественной безопасности. А потому чистые, без номеров, по которым можно отследить происхождение, они легко найдут своего покупателя.

Вот же ж…

- Деду ни слова, - я завернула этот платок в свой, а сверток сунула в карман. – И вообще никому.

Сомнение.

- Это опасно, - сказала я тихо. – Очень.

- Из-за них Мишку убили?

- Не знаю.

Сомневаюсь. Тот, кто убивал, если бы он знал о кристаллах, забрал бы их. Нет… тут все иначе. Зато, кажется, понятно, что делал Мишка в той части острова.

И…

Мне придется найти это место.

Или не мне.

Яжинский встретил нас мрачным взглядом.

- Чего? – поинтересовался он у меня, а Янка поспешно спряталась за мою спину.

- Мишку убили, - я почувствовала, как мелко стучат зубы. – И скинули. Мертвым.

- Знаю.

- Надо найти место. Где скинули. И где убили.

- Как? – он стоял на пороге, явно не желая пускать меня в дом.

- Мне понадобится собака… молодая, но не щенок. С характером. Чтобы выдержала…

Слушает. Хмурится.

- И к тебе она не вернется. Или… сдохнет.

- Или?

- Или не сдохнет.

Одинцов как-то сказал, что логика у меня очень уж своеобразная.

- Баню затопили, - буркнул Яжинский, отступая. – Идите. А то ишь… насквозь. Янка, в следующий раз ночевать будет там, где шлялась.

Она ничего не ответила. И только уже в бане, куда нас проводила молчаливая Отуля, рискнула спросить:

- А зачем вам собака-то?

- Утром увидишь…

На сей раз проснулась я до рассвета. Я буквально кожей чувствовала, как где-то там, в морской пучине, зарождается свет. И встала с лавки, стараясь двигаться беззвучно, чтобы не потревожить спящих. В доме было тепло и душно, воздуха мало, а людей вот – наоборот.

У печи на корточках сидела Отуля.

- Доброго утра, - шепотом сказала я. И она кивнула, будем считать, что ответила.

Дверь отворилась беззвучно.

Надо же, ночью приморозило. Вообще на Дальнем морозы, как ни странно, редкость, чтобы настоящие, чтобы такие, до самых глубин. Здесь вон и ключи бьют круглый год, и лед, если бывает, то ненадолго. А теперь я глотнула ледяного воздуха и потянулась.

Навстречу солнцу.

А следом на крыльцо вышла Отуля с тулупом.

- Нет, - я покачала головой. – Спасибо, но…

Отец дома и в лютые морозы выходил босиком. И матушка добавляла, что по вере и воздастся, что тело человеческое – лишь сосуд, и если душа крепка, то и сосуд таковым будет.

Я не больно-то слушала.

Мне было не интересно. А теперь вот… что случилось? Я вытащила ногу из растоптанных ботинок, понятия не имею, чьи, но большие и теплые. А вот на ступеньках – сизоватый налет. И холод обжигает ступню.

- Не иди за мной, - сказала я Отуле. – Я… буду говорить.

Попытаюсь, во всяком случае.

- И есть не стану.

Я закрыла глаза, силясь справиться с холодом и болью. Еще шаг. Второй ступней. И третий. Ледяной ветер пронизывает насквозь.

Дура вот… заболею же. Измененные, конечно, покрепче обычного человека будут, но все одно заболею. Иду. Шаг за шагом. Посолонь. И рябиновой бы ветки. Или хлеба корку. Можно попросить, в доме наверняка будет, да… что за подношение из чужого хлеба?

Не поймут ни боги, ни люди.

Это вот если бы я опару вывела сама, как учила матушка, прикармливая мукой, перемешивая, позволяя ей выходить. А потом сама бы тесто поставила, да со светлыми мыслями. И каравай…

Нет у меня светлых мыслей.

А что есть?

Тоска… пусть её берут. Её не жалко. Молитва… нет молитв. Не у нас. Потому как боги способны понять все, что слова, что мысли. И зачем тогда придумывать?

…язычники.

Нас недолюбливали, но терпели, там, на границе, среди болот и лесов, где мы не слишком бросались в глаза. И главное, нас не так много и оставалось. До войны.

А после?

Уцелел ли хоть кто-нибудь?

Не важно.

Совершенно не важно.

Здесь, на Дальнем, язычников никогда-то не было. Да и так, верующих. Нет, стояла у нас церквушка, молебны проходили разной степени торжественности, но не могу сказать, что кто-то сильно уж веровал. Так, как обычно.

Иду.

Ног почти не чувствую. И смысла наверняка немного. Но я упрямая. В этом и беда, что я упрямая. Потому и выжила. И сейчас дойду, даже если напрочь ноги отморожу.

Дура?

Пускай.

Я очнулась на берегу. Руки синюшные. И ноги тоже. Холодно настолько, что холода и не ощущаю. Это не сила воли. Какая, на хрен, у меня сила воли-то? Стою, покачиваюсь, смотрю на море. На небо. Солнце… возвращаться надо, пока вообще силы остались.

А я стою.

Смотрю.

Встретить солнце? Встретила. Поклониться? Поклонюсь, чай, спина не переломится. Жертва? Тоже принесу… не хлеб. Есть кое-что, что богам милее хлеба.

Кровь.

И коготь вспарывает кожу на запястье.

- Пожалуйста, - я давно ни о чем не просила, а сейчас вот прошу. – Пожалуйста, дайте мне шанс. Пусть… получится.

…идет дева, слепа и зряча. Один глаз смеется, из другого слезы катятся. А где какая упадет, там прорастает дивный цвет.

Тихий голос Лисицы мерещится в набегающих волнах.

Я отступаю и…

- С ума сошли! – Бекшеев не дает мне упасть.

Откуда только взялся? А на плечи невыносимой тяжестью падает куртка, старая, рыбацкая, пропахшая дымом и копченою рыбой.

Рыбу не люблю.

Но…

Тепло в ней живое. А Тихоня меня на руки подхватывает и глядит так, с немою укоризной, за что мне сразу становится совестно. Правда, ненадолго.

- Так… было надо, - говорить я начинаю уже в доме, где меня усаживают на лавку и Отуля, столь же молчаливая и невозмутимая, как обычно, укутывает шерстяным платком. А потом подносит чашу травяного отвара. И в черных глазах её мне мерещится одобрение.

Странная она все-таки.

Да и я не лучше.

- Кому надо? - Бекшеев злится.

А костюмчик-то сменил. Правда на другой, столь же неуместный, разве что в полосочку. И трость его постукивает по полу.

- Мне, - говорю чистую правду. И замечаю, что больше не трясусь. Холода нет. Да и внутри как-то… спокойно, что ли?

И спорить со мной не спорят. А травяной отвар сменяется крепким чаем, от него тоже пахнет и дымом, и рыбой, но мне слишком хорошо, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я пью и закусываю невероятно мягким хлебом, который сверху полили же медом.

Мед рыбой не пахнет.

Ну хоть что-то.

- Что случилось? – я, наконец, в достаточной степени прихожу в себя, чтобы обратить внимание на окружающих. – Еще трупы нашли?

- Нет. Я… Софью уговорил переехать. Временно. К матушке. Там и Медведь пока, он приглядит, если вдруг…

Ну да, с княжича может статься. Оно, конечно, скорее всего этот их Гельшь давно уже на большой Земле, потому как в его положении самое разумное – сбежать и спрятаться. Но ведь псих же. А какая у психов логика-то?

И мне бы самой подумать.

О ком-то, кроме себя.

Я потрясла головой.

- Барина не нашли?

- Нет. Вышел он. Через черный ход.

Вышел и не вернулся.

Мысли вязкие, замороженные.

- А кровь? И запонка? По ним что?

Бекшеев покачал головой. То есть, внятных объяснений не было. Или… Барский сам их оставил? Скажем, в случае чего оправдаться. Если вдруг перехватят с княжичем?

А остальное?

Что мешало бы разыграть ограбление?

- Деньги. Оставил. Много, - просипел Тихоня, принимая из рук Отули ломоть хлеба.

С медом.

И поклонился. Низко-низко.

Стало быть, точно не сам Барский ушел. И не понятно. Совершенно.

- Остальные?

- На месте, - Бекшеев поморщился и добавил. – Пока… но…

Тут оно сложно сказать, на месте или нет. Мы ж сами по себе, привыкшие к одиночеству, спрятавшиеся в нем от большого и страшного мира.

У меня, впрочем, тоже было что рассказать. Я встала, хотя шевелиться желания не было, но солнце высоко, а если уж решила с трансформацией рискнуть, то стоит поспешить. Тем более боги, кажется, сегодня ко мне благосклонны.

Куртка моя, аккуратно вычищенная, висела на вешалке. По карманам, к счастью, никто лазить не стал. А потому и цепочка, и грязный сверток, от которого по карману расползлось темное пятно, были на месте.

- Вот, - я протянула их Бекшееву. – Глянь, пока я… занята буду.

- Может…

- Тихоня подстрахует.

У него сила есть, если что, сумею потянуть. А вот Бекшеева не рискну трогать, он и так выглядит, словно вот-вот второй удар случится. Уж лучше пусть находки изучит.

А заодно, глядишь, со своим даром посоветуется.

Все-таки аналитик же ж. Целый.

Я потянулась и сказала:

- Спасибо.

Отуля кивнула.

К слову, кроме нее в доме никого-то и не было.

- Собака?

- Там, - сказала она, вытерев руки расшитым полотенцем. – Возле бани.

Подумала и добавила:

- Осторожна. Злая.