Глава 34. Императрица

Глава 34. Императрица

«В обновленном журнале «Красавица» любая женщина найдет не только советы по домоводству и рецепты для домашнего стола, но и описание и цветные фотоснимки последних новинок моды, а также актуальные выкройки…»

«Красавица»

До дома Бекшеевых я добралась быстро. Городок-то небольшой, пусть и считается, что на Дальнем десять тысяч живут, но треть из них, если не половина, обретается в рыбацких деревушках да на хуторах.

Дождь крепчал.

И ветер добавился. Оно-то по зиме и нормально, но если погода и дальше гулять станет, паром не рискнет выходить.

Плохо это?

Хорошо?

Просто отметила. Дом Бекшеевых мок под дождем, как и окрестные. А вот дверь оказалась не заперта.

- Эй, есть тут кто?

Пустота.

И тишина. А вот Девочка заворчала и, отряхнувшись, - брызги с шерсти полетели во все стороны – затрусила куда-то вглубь дома. На паркете остались следы.

- Извини, - сказала я в пустоту.

Было чувство, что смотрят.

И сердятся.

- Она не специально. И я…

- Мамочки! – истошный вопль заставил поспешить.

- Назад! – рявкнула я.

Девица успела забраться на стол.

Незнакомая.

Молоденькая. Лицо круглое, веснушками усыпано густо. Носик приподнят. Волосы заплетены в косу, а коса – ниже пояса. Платье черное. В руках – метелка из перьев.

В глазах – ужас.

А ведь Девочка не трогает. Отошла даже. Плюхнулась на задницу и скалится во всю пасть. Улыбается. Довольная, стало быть. Мол, погляди, кого я нашла.

- Ты кто? – спросила я девицу.

- М-матильда. М-можно М-мотя… - она прижала метелку к груди. – Я тут… п-прибираюся.

- Слезай со стола.

- А… она не вкусит?

- Не вкусит, - я прихватила Девочку за загривок. Все-таки с ошейником что-то да делать надо. – Она воспитанная. И понимает.

- Ага…

Кажется, мне не слишком поверили.

- Княгиня дома?

- Княгиня? – глаза Моти стали еще больше и круглее. – Всамделишная? То-то важнючая такая… мамка ни вжисть не поверит!

- Дома? – повторила я вопрос.

- Неа. Немашечки. Отбыли поутряни. А у меня ключ. Дали, - она встала на четвереньки и осторожно сползла со стола. Правда, на меня все одно поглядывала с подозрением.

- Из полиции я, - сказала я.

- Я ведаю, - Мотя сунула метелку в подмышку. – И господина тоже немашечки. Отбыли… а куда – не сказали.

И это обстоятельство до крайности Мотю огорчало. Оно и вправду, неправильно так, отбывать, без указания места отбытия.

- А Медведь?

- Медведей в доме нету.

- Погоди. Я про полицмейстера. Старшего. Знаешь такого?

- А! – её лицо озарила улыбка. – Тоже отбыли!

- Когда?

- Так… - она задумалась. И на хорошеньком лобике прорезались морщины. – Вот… с утреца-то. Он все звонить куда-то пытался. А куда звонить? Тут же ж буря была. Ему вчерась письмецо прислали. Да, точнехонько. В таком от конвертике.

Мотя сложила пальцы двух рук.

- В ружовеньком. И еще пахнуло от него страсть до чего хорошо. Я себе тоже такие духи куплю. Опосля. Мне госпожа обещалась платить по пять рублев в неделю! – похвасталась Мотя. – Вовремя мамка подсуетилась.

Она окончательно успокоилась и махнуло метелкой по столу.

- Она у Сомовых, значится. Я там тоже была. В помощницах кухарки. Но я спрытная, смогу и сготовить, и прибраться туточки нетяжко. Одно что дом проклятый, но маменька сказала, что это все ерунда. Вона, господа ночевамши и целые. А деньга лишнею не будет. И госпожа целительница. А стало быть добрая.

Странная логика. Я бы многое могла сказать про доброту целителей. Но мне ли разбивать чужие иллюзии?

- Стало быть, ушел?

- Ага.

- А княгине сказал?

- Неа. Он же ж спамши был. Она еще вчерась его спать услала. Как-то от так, рученьками повела и все… здоровущий мужик. А такому можно научиться?

- Только если дар есть.

- Да? Жалко… а то удобно же ж. вот у соседки нашей мужик-то хороший, прям золотой, рукастый весь из себя. А выпьет, так буянить принимается. И чтоб от так раз… и он спит.

Мотя мечтательно зажмурилась.

А ведь интересно.

Куда Медведь звонил? То есть, сперва он спал. Госпожа целительница не стала рисковать, что разумно. Узнай Медведь, что Барский куда-то сгинул, хрена с два усидел бы. А так спит себе и поправляется без лишних волнений.

Только вечность во сне не проведешь.

Он и проснулся.

- Записку кто принес? – спросила я.

- Так… не знаю. В ящике. Только не с почты это. Точно. На почтах розовых конвертов не было. Ну и адресу не писано.

То есть кто-то сунул конверт в почтовый ящик.

- А кто его отнес?

- Так… я же ж! Мне велено было за… респонденцию глядеть. Вот. Ну я и открыла. Тамочки ничегошеньки, только письмо.

- И ты поняла, что ему?

- Так написано же ж, что господину полицмейстеру. Небось, донос какой. От дамы.

- Почему от дамы?

- Дык, говорю же ж, пахло хорошо, страсть. Я княгине показала, а она велела отнесть. Мол, как проснется, так сразу и прочтеть.

- И не открывала?

- Не-а. Как можно в чужие письма нос совать?

И можно. И нужно. Черт, черт, черт… мне это не нравится. Категорически не нравится. Был бы дома Бекшеев, он бы всенепременно заглянул, потому что этикет этикетом, а творящаяся хрень во все это не вписывается. Но Бекшеева вчера не было.

А княгиня была. И сделала то, что сделал бы любой нормальный человек. Передала это гребаное письмо адресату.

- И ты в руки отдала?

- Куда в руки? – Мотя огляделась, выискивая пыль. – Он же ж спал! Так, рядышком поклала. На столик. Чтоб проснулся и сразу увидел.

Он проснулся и увидел.

- Проводи меня в комнату.

- В какую?

- В ту, - я почувствовала, что еще немного и утрачу остатки терпения. – В которой Медведь спал. То есть господин старший полицмейстер.

Мотя поджала губы и уставилась на меня с сомнением.

- Надо, - сказала я со вздохом. – Для расследования. Потому что…

Потому что не нравится мне это.

Категорически.

Комната Медведя была небольшой. Пахло в ней травами и висела в воздухе незримая взвесь целительской силы. А княгиня хороша, чтобы спустя столько времени и не развеялось. Я такое только в госпиталях и ощущала.

- Вот туточки…

Кровать аккуратно заправлена.

Столик. И флаконы выставлены по ранжиру. Графин с водой. Стакан.

Одежды нет.

Обуви нет.

Письма нет.

Ни хрена нет. И Медведя тоже.

Думай, думай, думай… розовая бумага. Запах духов. Сладких… травы почти перебивают, но запах кажется смутно знакомым. Он едва уловим. И я кладу обе руки на загривок Девочки. Она скулит. Не понимает. Ей не с чем сравнивать.

Что было в записке?

Что заставило уйти так быстро?

- Он только звонил? Не спрашивал про княгиню?

- Нет.

- А про Бекшеева?

- Спрашивал, - сказала Мотя.

- А ты?

- А я сказала, что отбыли. И не сказали, куда…

Плохо, плохо… очень плохо. Он не знал, где искать нас. И… и ждать времени не было.

- А ничего не оставил? Записки там?

- Хотел. Токмо не выходило. У него пальцы не гнулися…

Бывает. Долгий целительский сон – штука специфичная. Мышцы после него, как чужие.

- А диктовать?

- Неа… глянул. Я сказала, что грамотная.

Только недалекая.

- А! – спохватилась Мотя. – Сказал, что если Тьма появится, то чтоб передал.

- Что?

- Так если появится.

- Считай, появилась.

Она чуть насупилась и вредно поинтересовалась:

- А документ у вас имеется?

Твою же ж… дайте мне Боги терпения. Много терпения. Очень много.

- Говори, - и Девочка ворчанием подтвердила, что мы ждем. Мотя наморщила лобик чуть сильнее и выдала:

- Код красный.

- И?

- И… и это еще… что-то… погоди, я запомнила! У меня память хорошая!

Код красный.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо… код красный.

Предупреждение. Опасность.

Что было в том письме? И почему Медведь его не оставил.

- Там что-то еще было… что один. То ли куда-то уйдет один. То ли придет один. То ли примет один.

- Прима-один?

- Точно! – Мотя обрадовала. – А чегой это значит?

Это значит, что Медведь опять решил, будто он бессмертен. Прима… высший уровень противника. И он один. Против примы. Идиот. Найду и… и не знаю что сделаю!

Бекшеевой сдам.

На опыты.

С Бекшеевой я столкнулась у ворот.

И не только с ней.

- Как чудесно, что вы здесь, - за рулем княгиня сидела сама. Машина была, вроде, из Сомовских. Не самая новая, но вполне ухоженная. Княгиня ловко спрыгнула, почти не расплескавши грязь. И машину обошла. – Вы нам и нужны.

Она открыла дверь и подала руку, помогая выбраться Отуле.

- Признаться, я думала, что придется ехать к вам, но тут…

Отуля выглядела как-то…

Растерянной?

Потерянной?

В жизни её такой не видала.

- Что случилось?

- Боюсь, в том, что произошло, - княгиня явно была смущена. – Есть изрядная доля моей вины. Я, признаться, порой совершенно забываю, что люди…

- Янка пропала, - тихо произнесла Отуля.

И она?

- Точно?

С Янки ведь станется просто сбежать. От гнилой картошки в погребе, от матушкиных нравоучений, от сестер двоюродных, которые её бесили. От всей той жизни, что душила Янку. Понимаю. Я такой же была. Почти. Только я бы не сбежала.

Для этого характер нужен. А мой слабоват.

- Вот, - Отуля протянула веревочку с кулоном.

Рыбка.

Маленькая рыбка с золотыми плавниками. Яркая такая. Знакомая.

- Думаю, - княгиня отряхнула со шляпки воду. – В доме нам будет удобнее беседовать. Обо… всем.

И опять взгляд виноватый.

Она что, думает, Янка из-за нее?

- Матильда, солнышко, пожалуйста, - голос Бекшеевой разлетелся по дому. – Сделай чаю. Как-то у вас совершенно невероятно холодно. А казалось бы, я привычная… вы идите. Ольга Олеговна, снимите мокрую одежду и разуйтесь! Я подберу вам что-либо, не дело это, когда женщина в вашем положении…

Краска залила лицо Отули.

- Извините, - княгиня спохватилась. – Опять я… я не нарочно.

- Она и вправду не нарочно, - сказала я, когда Бекшеева вышла искать то ли чай, то ли одежду. – Целители, они все слегка сумасшедшие. Дар такой.

С волос Отули текло.

И с одежды.

Куртку вон, даром что воском пропитано, насквозь. Сапоги старые облеплены грязью, комья которой остаются на паркете. Но недовольства дома не ощущаю. Наоборот, будто… тревожится?

- Раздевайся, - я забрала куртку. – А то и вправду простудишься. И… рассказывай. Ты пешком шла?

Кивок.

И губа закушенная.

- Почему? Потому что Яжинский узнал?

Вздох.

Ольга Олеговна… ну да, это имя ей идет, как корове седло. Но дело не мое. Совершенно. Хотя предполагаю, что произошло. Бекшеева приезжала на хутор. И видела Отулю. Почуяла? Такие дела они чуют, что гончие заячий след. А потом спросила, сказала… как-то так, что услышали все.

- Я опозорила память моего мужа, - тихо произнесла Отуля. – И…

- Он тебя побил?

Конечно. К ней ведь сватались. Могла бы замуж пойти, чтобы честь по чести. Тогда и на хутор бы пришел кто, помогать с хозяйством. А она вот… умудрилась. И без мужа.

Спросить, как так вышло?

- Давай с самого начала, - я взяла её за руку и осторожно разжала пальцы, заставляя и себя успокоиться. Все одно хрен его знает, где Медведя искать, а вот узнать что-то важное могу. – Янка показывала мне эту рыбку. Подарок от Сомовой. Та дружить хотела… и сбежать еще с Мишкой. Любовь у них.

Не то, чтобы секрет это. Боюсь, уже нет.

Но пальцы Отули разгибаются.

А на запястье синяк, такой длинный и узкий, который остается от удара ремнем или плетью. И от вида его ярость закипает.

Девочка, чувствуя это, ворчит, подходит и тычется носом.

Хорошая.

Ты не виновата.

- Разуйся.

- Он запретил говорить. Про Янку, - голос Отули звучал ровно и почти равнодушно. – Вчера. Госпожа… сказала. Когда увидела, что воду несу. Что нельзя мне. Это опасно может быть.

Бекшеева ведь не знала, что Отуля – вдова и давно.

И что позор это. Вдовой и безмужней беременеть.

Бекшеева просто увидела и возмутилась, потому что и вправду негоже в положении и тяжести.

- Услышали. Отцу мужа сказали. Когда он вернулся. Меня не все любят.

Понятно. Отуля вела дом крепкой рукой. Ясно, что недовольных много будет.

- Он стал спрашивать. Злился. Сильно.

Она поджала руки к груди и с мокрой одежды потекла вода.

- Да снимай ты… - я огляделась.

Гостиная красивая, конечно, но этим и неудобна. Хотя… если покрывало с дивначика содрать и на плечи Отули набросить.

- Ведь вроде разумная женщина. Раздевайся, говорю, - сказала я с упреком. – И рассказывай. Дальше. А лучше с самого начала…

Что рассказывать?

Обычная история, каких тысячи. Мужчина. Женщина. Взаимная симпатия. Слабая изначально, когда верится, что все это не всерьез, что просто… просто парой слов перекинуться.

Улыбнуться.

На время сбросить груз забот и вообще забыть обо всем. Вернуться ненадолго туда, где тебе лет пятнадцать и вся жизнь впереди. Это ведь немного? Всего-навсего отголоски мечты.

А они растут, растут и прорастают в нечто большее, чем названия нет.

Но есть последствия.

То есть сперва маленькие подарки. Больших Отуля не брала. Он хотел. Кольца. И что-то… звал в свой дом. А она не пошла, потому что как она могла их бросить? Их всех вот? Яжинского, который стар и болен, и без нее точно долго не протянет.

Его сыновей, которые тоже сами не смогут.

И женщин, конечно, порой склочных, уверенных, что заслуживают лучшего, но она-то видела. Она-то знала: пропадут. Без нее и Яжинского.

А тут эта… то ли еще симпатия. То ли уже любовь. Женская слабость. Женщинам ведь порой так хочется быть слабыми. И вот получилось, что получилось.

- Срок большой? – я стянула-таки с нее сапоги, убеждаясь, что они насквозь промокли, как и тряпки, которыми она обмотала ноги. Надо же, ступни совсем маленькие, как у ребенка. И тряпки нужны, чтобы сапоги не соскальзывали.

Чулки серые, не единожды штопаные, тоже мокры. А ноги – леденющие.

- Залезай. На диван. С ногами.

- Большой… я… я не сразу поняла. Я ведь старая.

Ну не сказала бы. Да и если дар есть, хоть и слабый, то возраст вовсе понятие размытое.

- И потом долго думала. Я знаю травы. И… не смогла, - взгляд у нее больной, полный отчаяния. – Не смогла я…

- Ну и молодец.

- Я…

- Ты, ты… что думала делать?

- Родить. И… в храм. Тихонько. Ночью. Я бы… я бы знала, что жив.

Хороший план. Только ни хрена нереалистичный. Не смогла бы она отдать ребенка. Кто бы иной, но только не Отуля. И сама она знает. В глубине души.

- А… этому мужчине ты говорила?

Опущенная голова.

Стало быть, нет.

- Почему?

Не то, чтобы дело мое. Но если он ее так к себе звал, неужто не принял бы с ребенком?

Молчание. И губы поджатые. И вздох.

- Его семья никогда бы не согласилась, - голос у нее тихий. И Отуля обнимает себя, кутаясь в покрывало. А я даю должное княгине. Она давно бы должна вернуться. Но позволяет говорить.

Спасибо ей.

Вот у меня тактичности никогда не хватало.

- Ну и хрен с ней тогда…

- Мне… нельзя возвращаться.

- И не возвращайся.

Теперь во взгляде недоумение.

- У меня поживешь. У нас с Софкой дом большой. А ты за ней как раз присмотришь, не люблю, когда она одна. С каждым годом видит хуже… или вот хозяйство. Ничего в нем не смыслю.

Потому что просто жить она не пойдет.

- Или вон княгине… Янка упомянула, что ты в травах разбираешься. Думаю, полезно будет. Ну и вообще, было бы желание, а дело найдется. Да и Яжинский, думаю, перекипит. Это у него обида.

Кивок.

И закушенная губа.

- Так что там с Янкой.

- Когда он… бить начал, она полезла. Пыталась отобрать плетку…

Стало быть, плетка.

- Он тогда и её… сказал, что много воли нам дал. Что я его позорю, и она опозорит. Что завтра же отдаст Янку Шехмету.

- А это кто?

- Рыбак один. Он… заглядывал. Старый. И злой. Но у него две лодки и четверо сыновей.

А у Яжинского полный хутор баб. Чудесно.

- Янка сказала, что ты обещала её в город забрать.

Мда… стоило переговорить с Яжинским раньше. А теперь, чую, он меня и слушать не станет.

- Это его только разозлило, да? – спросила я. Хотя очевидно же.

Отуля поморщилась.

А синяки-то на руках разноцветные. И стало быть, за плетку свою или что там у него, Яжинский регулярно хватался. Вон те, желтоватые, почти исчезнувшие, недели две как получены, зеленые – посвежее.

Надо же. А мне он нормальным мужиком казался.

Все мы кажемся.

- Он её сильно побил. И в сарае запер.

- А тебя?

- И меня. Внизу.

Это она про погреб? Там же, мать вашу, не просто холодно. Там… я ему эту плетку в задницу засуну.

Девочка заворчала, соглашаясь.

- Выпустил. Утром. Буря была. Сильная. И дерево. Там дерево росло, рядом с сараем. И упало. Козы попугались, разбежались. И куры тоже. Свиньи. Надо чинить. Сгонять. Я… спросила про Янку. А он сказал, что сбежала. Что все одно найдется. И чтоб я не вздумала дурить.

- А ты вздумала.

- Я знала, куда она ходит, когда он злится.

Стало быть, доставалось не только Отуле.

- Помогала. Расчищать… он ушел. На выработку старую. Там у него…

Отуля замялась.

- Что-то незаконное?

Кивок.

Плевать. Хотя… нет, не плевать. Позже наведаемся, просто чтобы прижать старому засранцу хвост.

- И ты ушла.

- Я… думала, что мы сможем уехать. У меня деньги… тридцать рублей. Собрала. Потихоньку. Хватило бы на билет. А там…

У Янки было больше.

- Но её там не было?

Кивок.

- А рыбка была?

Опять кивок.

- Что-то еще?

Она задумывается. И качает головой.

- Хорошо… точнее не очень.

Янка, если бы сама сбежала… куда она могла? Разве что ко мне. Мы, вроде, поладили, хотя не настолько, чтобы она рассказала, что дома твориться. Или это другое? Сор из избы, как говорится… но опять же, я ей обещала помочь.

Могла она пойти?

Могла.

Сперва сбежала. Добралась до тайного места своего. Потом… должна была сообразить, что это место не слишком тайное. И вообще долго там не высидишь.

В город направилась.

И… встретила?

- Место, - спросила я у Отули. – Место покажешь? Хотя бы на карте?

Лучше бы на карте, потому что таскать по лесам беременную женщину – так себе идея.

И я поднялась.

- Ты… пока тут побудь, ладно? Княгиню слушай. Она знает толк и вообще… а мы пойдем.

Место.

Наверняка где-то рядом с домом Яжинских. Далеко Янка не ушла бы. Не в бурю, даже если сбежала бы на излете. А что у нас там?

Мишкино логово.

- Ты знала, куда Мишка ходил, - мне удалось поймать взгляд Отули.

- Под землю.

- А конкретно? Место? Ты за ним не следила?

- Пыталась. Но он быстрый. И ловкий. Я так не могу. Я знаю, в какую сторону… я так и нашла Янкино место. Она тоже хотела посмотреть. Узнать, куда он ходит.

И следила.

А по лесу она двигалась, как человек, который в этом самом лесу вырос. То есть быстро и незаметно. Могла ли… могла.

Мне не сказала?

А не должна была. Может, решила, что там у Мишки еще кое-что припрятано. К примеру, деньги. Деньги, если она бежать решилась, а она должна была бы, нужны. И что выходит? Она полезла в Мишкину нору и… и её заметили.

Или раньше?

- Это лежало в убежище? – я коснулась рыбки, веревку от которой Отуля так и не выпустила из рук. – Или по пути туда? Подумай. Это важно.

- На дороге, - решительно сказала она. – За хутором… дальше.

То есть, Янка пересидела бурю и решила проверить Мишкину дыру, но наткнулась на кого-то, кто… не думать о плохом.

Если о плохом не думать, то оно и не случится.

Во всяком случае, так говорят.

Я поднялась.

- Эй, чай тут будет… и ей бы поесть чего. Ты ж не ела?

- Яна…

- Я буду искать, - я вцепилась в загривок. – Карту. Или объясняй на словах, куда идти.

- Вот, - откуда-то из-под одежды появилась стопка грязных мокрых листов. – Я… нарисовала. Как обещала. Господину. Что помнила. Передашь?

Передам.

И ехать надо.

Дождь, конечно, изрядно все подпортил, но Янкин след от сарая мы возьмем. А там, глядишь… управимся. Только пистолеты надо захватить.

Какая охота без оружия.

А дома меня встретила открытая дверь.

И тишина.

Выстывший дом. Дождь на полу. Грязные следы. Здесь он не стал тратить время на уборку. Заворчала Девочка. А я…

…вышел месяц из тумана.

Я потянулась к ножу.

…вынул ножик из кармана.

Вдох.

Выдох.

Цепочка комков грязи тянется на кухню. И я иду по ней. А за мной – Девочка. Пахнет дождем и сыростью. И самую малость – апельсинами. Я ж говорю, на редкость навязчивый запах. Он уцепился за стены. И за сухой скукоженный лист.

Надо было…

Дверь поскрипывает.

Окна все на распашку. Вот ублюдок… Магда лежит на боку, вытянув руку. И я опускаюсь на колено. В доме нет никого.

Больше нет никого.

Странно.

Страшно.

А под пальцами – холод. Мне случалось видеть мертвецов. Да что там, я сама убивала и не раз, мертвецы же и вовсе оставляли равнодушными.

Раньше.

Незнакомые мертвецы.

…буду резать, буду бить.

Вода капает. Кран завернут не до конца, и капля за каплей срываются вниз, чтобы разбиться о дно кружки. Из-под кофе. Тарелка сбоку. Еще одна кофейная пара – на столике у окна. Раскрытого. Створка поворачивается, и дождь, спеша забраться в дом, вытянулся лужей на подоконнике. Она давно здесь. Вода стекает тонкими струйками.

Когда он пришел?

Магда мертва давно. Но хоть убили её быстро. Явных ран нет, но стоит повернуть её голову и становится ясно – шею сломал.

Как Мишке.

Медведь? Все-таки он? Поэтому и убрался… а письмо тогда? Нет, это не он. Не может быть. Я не хочу. Просто не хочу…

Рассыпанные кофейные зерна. И черная кучка застывшей жижи.

Три карты.

Черная. Разве в колоде такая есть?

Меч, то ли вошедший в чью-то грудь, то ли вырастающий из нее. И на полу – Покойник. Смерть. Перемены, мать их… ненавижу перемены.

А колода пропала.

И…

И Софья тоже.

Я вернулась к Магде, закрыла ей глаза. Огляделась. Стало быть, он знает, что недолго осталось. Но все одно пришел. Зачем?

Хотя… Софья – все-таки провидица. Мог ли он испугаться, что она что-то там увидит? Мог… значит, он еще надеется…

На что?

Свалить вину.

Убрать лишних. Уйти. В конце концов, нас всех учили обрубать концы и уходить красиво.

Остается вопрос, что делать мне?

Бекшеева позвать… или нет?

- Зима? – надо же, как своевременно. Стоило только подумать.

А ведь с него все началось.

Приперся тут на остров со своими фантазиями. С матушкой. С… с теорией этой. Если бы не они, Мишку бы сочли упавшим. И даже, может, поискали бы место, откуда он.

Нашли бы при толике везения.

Увидели, что ничего-то там нет. Похоронили и жили бы… как жилось. Барский с его тягой к выпивке и роскоши. Ник-Ник, который, оказывается, вовсе не был такой вот сволочью, как представлялось.

Медведь…

- Зима? – Бекшеев все-таки вошел. – Что здесь…

- Софью забрали. А Медведь сам ушел. Ии я догадываюсь, почему.

Потому что ему написали письмо. На розовой бумаге, пропитанной духами. Знакомыми духами. Я теперь поняла, кто ими пользовался.

Ниночка.

- Боги… - Бекшеев упал на колени перед Магдой. – Она…

- Шею сломали. Она была хорошей женщиной. Болтливой только. Сплетничать тоже любила. А еще вязала салфетки. И тащила их сюда. Для красоты. У нее племянница имелась, которая Софье помогала. И кажется, семья. Но о ней я ничего не знаю. Она столько лет здесь работает, а я о ней ничего не знаю. Почему?

Бекшеев медленно поднялся.

- Еще Янка пропала… думаю, тоже встретилась. Там. А… да… Ниночка. Медведь ради нее и ребенка на край света.

- Погоди, - Бекшеев оглядел кухню. – Они ведь уехали. Сам их на паром посадил.

Поэтому никто и не подумал. Ни на Молчуна. Ни на Лютика.

Уехали?

И уехали.

Медведя Бекшеева в сон погрузила, и Ниночка о том знала. Просыпался? Да. Звонил? Наверняка. Не дозвонился? Тысяча причин.

- Твою… - Бекшеев подумал о том же.

Паром большой.

Не такой большой, правда, как ныне принято, но перестроен из старого грузового корабля. Главное, что там отдельные палубы, одна для людей и мелких грузов, а вторая – для крупногабаритных грузов. Там и машины возят, и лодки, и оборудование на фабрику. Главное, что ворота на эту палубу отдельные. И не запираются они, сколь знаю, до последнего. Оно, конечно, нарушение правил, но…

- Они вошли через пассажирскую. Предъявили билеты. Думаю, добрались до каюты. И там… он убил Лютика? Или наоборот? Включил подавитель. И вывел Ниночку нижней палубой. Никто бы не обратил внимания. Идет парочка и идет себе… если кто и узнал… может, переодел бы, чтобы не узнали?

- Думаешь…

- Кто еще? – я отвернулась к окну.

Лужу надо вытереть, а то дерево разбухнет и окна опять перестанут открываться. А я ненавижу духоту. Особенно летом.

- Тихоня и Сапожник? – я дернула Девочку, которая стояла тихо-тихо, будто и не живая вовсе. – Она их видела.

- И…

- И ничего не учуяла.

А эти гребаные апельсины воняют так, что дышать тяжело.

Или это от боли.

От того, что снова не успела. Не сберегла. Не…

Бекшеев поднял карту.

Перевернул.

- Здесь написано или мне мерещится?

Покойник.

Рубашка карты темная, а потому кровь на ней почти не разглядеть.

Три.

Четыре.

Три четвертых? Или…

Не поймешь.

- Вот, - вытаскиваю из-за пазухи стопку листов. – Тебе просили передать.

И он берет их. Смотрит. Перелистывает быстро. Я вот ничего не понимаю. Особенно не понимаю, как буду жить дальше, если…

- Карты, - Бекшеев прикрыл глаза. – Погоди… сейчас…

А со стороны это довольно жутко. Тонкие веки. И глазные яблоки движутся влево-вправо. Влево… на висках вспухают сосуды, выдавливая сложный узор.

Рот приоткрывается.

И…

И можно уйти. В конце концов, он мне не помощник. Не боец. Его тянуть глупо… а спешить стоит. Но я вот стою. Жду…

Чего?

- Шахта, - выдыхает Бекшеев. – Третья шахта. Четвертый уровень.

Вот и чудесно.

Уже и понятно, куда идти.

- Ты вроде оружием пользоваться умеешь, - я развернулась. – Револьвер? Ружье… и надо бы нашим записку отправить.

Лучше бы вовсе дождаться. Но…

- Пусть за твоими приглядят, - я приняла решение. – На всякий случай.

Бекшеев кивнул, вытирая закровивший нос. А у меня ни платка, ни тряпки. И…

- Кстати, княжич, похоже, и вправду исчез… - заметил он. – Я и шел-то сказать, поверенный его явился. Очень волнуется…

- Ну и хрен с ним. И с поверенным тоже.

Вот кого-кого, а княжича мне совершенно не было жаль. Предупреждали же. Места у нас дикие. И люди не лучше.

Код красный.

Прима.

Вот это и смущало. Какая из Молчуна прима-то?