Глава 39. Пятерка мечей

Глава 39. Пятерка мечей

«В ноябре этого года после шестнадцатилетнего перерыва в Берлине открылась первая международная выставка автомобилей. Более 600 различных фирм представили…»

«За рулем»

И люди нашлись.

Пещера.

К ней приходится спускаться. Кристаллы альбита вспыхивают, отзываясь на свет лампы. Огонь, переселяясь в них, оживает. Он расползается выше и шире, в стороны, завиваясь причудливыми спиралями.

Это красиво.

Это настолько красиво, что завораживает. Я и дышать забываю.

Сейчас кристаллы не кажутся бесцветными. Они молочные с голубоватым отливом. Или вот вдруг светлеют, словно тающий лед, в глубине которого танцуют огненные драконы.

- Как…

- Это место отыскал мой дед. Уже после того, как шахты закрыли, - Дар держит лампу высоко, хотя в этом нет нужды. Альбит играет с огнем, и внизу становится светло, если не как наверху, то почти.

- Как их могли закрыть, если…

Мне сложно оценить, сколько здесь альбита. Я вообще мало что понимаю в горных работах, но… без малого сотню лет тому альбит не умели синтезировать. И здесь… здесь миллионы.

Миллиарды.

Или около того.

- Аномалия, - Дар позволил себе быть снисходительным. – Альбита так много, что собственное его излучение искажает восприятие. Разве ты не чувствуешь?

- Чего?

- Того, что опять стала человеком?

Я?

Касаюсь лица. А и вправду. Тварь… ушла. Исчезла, будто её и не было. И дар молчит. И она, которая не уходила никогда, тоже. И… связи с Девочкой я не ощущаю.

- Выше порода чуть глушит, ослабляет излучение. А здесь… здесь вот, - он провел ладонью по стене. – Потрогай. Она теплая. Живая.

Как в сказке о Хозяйке альбитовой горы.

Еще немного и поверю, будто ему ведомо тайное слово. Скажет, и откроются в стене врата, а из них выглянуть альбитовые ящерки, чтобы препроводить нас вниз, в палаты узорчатые.

Я потрясла головой.

Надо сосредоточиться. Хотя… да, плывет все. И ощущение такой хмельной иррациональной радости, хотя объективных причин для нее нет.

- Получается, - сосредотачиваюсь усилием воли. – Получается, что… дар не сработал? И они решили, что там, внизу, ничего нет?

- Беда любого одаренного. Со временем все начинают слишком уж верить собственному дару.

- А ты?

- И я. Я не исключение…

Чем дальше, тем выше… давление? Скорее жар. Тот, который проходит в самое сердце. И я не в силах сдержать глупую улыбку.

- Но они увидели бы… увидели…

- Нет. Они спустились в основные шахты. А эта жила идет словно бы сбоку. Она подходит близко, излучение пробивается. Его и уловили, но…

Данные интерпретировали неверно.

- Артефакты сбоят… дар сбоит… а они решили, что просто отклика нет. Остаточный… жила уходит вглубь. Но должны же были пробы какие-то делать.

- И делали. Вниз. На разную глубину, только там, внизу, не так уж много альбита.

Вот и сочли шахты нерентабельными.

А коридор…

- Твой дед…

- К тому, что здесь, со временем привыкаешь, - он шел рядом, не отрывая ладони от стены, и гладил её, и улыбался безумно. – Он не понимал, что происходит. Говорил, что его сюда тянет. Отец был слишком занят тем, что пытался выжить. Ему пришлось содержать и деда, и маму, и меня вот… мама болела часто. А целители дороги. Она в конечном итоге умерла. А я увидел все это.

- Но, - я остановилась. – Если твой дед отыскал жилу…

Такую вот, которая сама в руки идет, почему не воспользовался? Ладно… полноценную добычу организовать непросто. Но тут некоторые камни созрели, сами в руки просятся.

Достаточно взять и…

- Почему он просто не вынес пары камней?

- Отсюда? – отблески альбитового огня ложились на лицо Дара. – А ты разве не видишь?

- Что?

Альбит.

Повсюду альбит. Сверху. Снизу. Сбоку. Часть камней оборвалась и просто лежала у стены. Мишка… Мишка сюда просто-напросто не добрался.

- Нельзя! – Дар повернулся ко мне. – Нельзя ничего трогать!

- Почему?

- Потому что тогда все разрушиться! Дед… он понимал! И я понял. А отец, нет, он бы не понял. Поэтому я ему и не сказал. Это место надо чувствовать. А ты… ты не чувствуешь.

Ну да, с чувствительностью у меня всегда сложно было.

- Оно живое… - пальцы Дара бежали по камню, и внутри вспыхивали новые и новые искры, словно альбит и вправду был живым. – А узнай кто-то… его бы разорвали на куски. Пришли бы. Люди. Сюда. Изуродовали бы. Люди все и всегда уродуют. Нет… нельзя… дед как-то взял камушек. Маленький. Мама тогда слегла и без целителя умерла бы. Он и решился. Всего один… и отец долго выспрашивал, где дед его нашел.

Дар повернулся ко мне.

- Хуже, что вопросы начал задавать не только он. Как-то… в дом пришли люди. И требовали, требовали, чтобы дед отвел их к жиле. Нет. Нельзя. Секрет! – и в его глазах блеснула тень давнего безумия. – Они били его! Он не сказал! Я убежал. Звал на помощь… когда вернулся, дед был уже мертв. Нельзя никому говорить…

Он резко оборвал разговор.

А потом мы пришли.

Коридор вдруг вильнул и раскрылся пещерой.

Небольшая, шагов десять в поперечнике. И правильная, будто кто-то когда-то вычертил правильный круг, а над ним уже выросли альбитовые стены.

И всё остальное.

И все остальные.

- Это… - я поднесла лампу к огромному вытянутому кристаллу, что стоял у стены, и альбит стал прозрачным. – Это же…

Женщина.

Словно под слоем льда. Не очень молодая, но почти красивая. Бледная, и черты слегка искажаются. И кажется, будто она… спит?

- Юлечка, - Дар остановился. – Кровь у нее была сладкая…

А за ней еще одна.

И еще.

И…

И Бекшеев вовсе даже не одержим. Но лучше бы наоборот.

Дар не мешал. Я шла и смотрела. Камни. Огромные камни, а внутри их – люди. Шла и… они там, в камне. Но… как?

- Как? – я повернулась к Дару.

Раз, два, три… их двадцать пять. Здесь. И значит, Бекшеев знает не обо всех?

- Как ты их…

- Увидишь, - Дар погладил камень и отнял ладонь, а тот потянулся за нею, как… как будто желал захватить. – Но поверь, они не мучились. Они ушли счастливыми.

На мертвых лицах улыбки.

И само их выражение такое, мечтательное, будто женщины взяли и уснули, и если забрать их из камня, то они откроют глаза. И даже будут недовольны, ведь они просто-напросто спали. Видели чудесные сны. Были счастливы.

Бесконечно.

А стоит ли разрушать чужое счастье, даже если оно выглядит столь жутко.

- Ты… - я повернулась к нему. – Ты гребаный ублюдок.

- Какой уж есть, - он остановился перед массивной дамой, которая стояла, чуть наклонившись. – Я… не хотел. Не хотел, чтобы так получилось. Они сами виноваты.

- Кто?

- Все.

- Где…

Софья.

И Ниночка. Медведь… да и Янка тоже. Взгляд мой заметался по пещере, пытаясь разглядеть, убедиться, что их тут нет.

Нет.

И значит, шанс остается. Остается шанс…

- Там, - Дар указал на другую сторону. – Есть еще одна… тут на самом деле много пещер. И места хватит всем.

- Ты сказал, что они живы.

- Живы. Пока живы…

- Покажи.

- Если нет?

- Я тебя убью.

- Тогда и ты умрешь, - он потянулся к коробочке.

А я пожала плечами.

Умру?

Может, и так. Не сказать, что меня это обрадует, но и опечалит не сильно. В конце концов, все мы смертны. Так чего уж тут? Зато ублюдку шею сверну. А это хорошая цена.

- Я могу добраться раньше.

- Рискни.

Ищейки живучие. Особенно, когда цель видят.

- Что ты вообще собираешься делать? – я старалась не смотреть на стены, на женщин, которые… которые пусть и казались живыми, но были давно и надежно мертвы.

Спрятаны.

В камне. Мать его, в этом долбаном камне… в голове все не укладывалось. А казалось, я в этой жизни видела, если не все, то почти.

Казалось.

- Уйду, - Дар поставил лампу на пол. – На время. Все ведь было так хорошо! А вы взяли и испортили! Взяли и… и Бекшеев этот… и матушка его. Не будь её, кто бы понял?

- Яжинский вот не поверил.

- Да что он знает… старая скотина. Контрабандой, к слову, промышляет. А ты влезла. Какого, спрашивается? Я ведь не собирался. Не хотел никого трогать… но все они, они…

Он остановился, сделав судорожный вдох.

А ведь и на него действует.

Альбит.

И куда сильнее, чем на меня.

- С чего все началось?

Он резко развернулся и уставился на меня покрасневшими глазами. Губа его чуть дергалась, мелко так, характерно.

- Ты научился менять внешность, да? А настоящий Лютик? Он вообще существовал?

- Конечно, - голос у Дара хриплый, будто простуженный. – С чего ты решила, что я буду с тобой откровенничать.

- Почему бы и нет? – я пожала плечами. – Времени у нас изрядно. А одиночество, оно… давит. Я знаю.

Настороженность.

И недоверие.

Такие, как мы в принципе не склонны верить кому-то. А он еще и болен. Как мозгоправы проглядели-то?

- Они обещали, - пожаловался Дар. – Дворянство… сказали, что дар мой… мой дар… он открылся здесь. Это важно. Энергия. Много энергии… тело меняется.

- Непроизвольно. Ты говорил.

- Да… да… женщины работали на шахтах. Я смотрел. Потом. Когда вернулся. Так вот, они рожали одного-двух, да и там часто уроды случались. Каково родить урода? А? Ты же знаешь? Хочешь, чтобы я говорил, давай и сама…

- Она не была уродом.

Моя девочка.

Год. И недовольства во взгляде свекрови с каждым днем больше. Она сдерживает его. Она ведь хорошо воспитана и в жизни не пойдет против воли сына. Но я чувствую это её недовольство.

А потом оно прорывается все же.

В отдельных фразах. Нет, не упреках. Скорее… сомнениях. Я ведь была там… на фронте. Среди мужчин. И может, мое поведение отличалось вольностью? Может, я не сохранила себя для брака… может, имела связи с другими мужчинами?

Может…

В этом дело?

Поэтому не получается забеременеть?

И я сама поневоле начинаю сомневаться. Нет, не в связях… какие другие мужчины, когда в большинстве своем они, взглянув на меня, измененную, испытывали или ужас, или отвращение. Нет… да и ментальная связь, которую создавали исключительно, чтобы удержать меня в здравом уме, не позволила бы иных привязанностей. Но… холод.

И голод.

И ледяная земля, на которой порой приходилось спать. Многие дни без сна. Болота. пули… и тот маг, который ударил силой.

Это ведь могло повлиять?

Могло.

А потому, когда вдруг, когда я поняла, что беременна, я… я опять поверила в чудо.

- И больно, - я уцепилась за взгляд этой сволочи. – Это очень больно.

Одинцов был счастлив. И я тоже. И в какой-то миг вдруг показалась, что мы, как раньше, одно целое. Теперь-то я понимаю, что это – очередная иллюзия. Но… поверить хотелось.

И верила.

Целители меня наблюдали. Как иначе. И никто, мать его, не заметил неладного. Да, я уставала. Да, меня постоянно мутило. И сил не оставалось порой даже на то, чтобы подняться с постели.

Это бывает.

Беременность – это… тяжело.

Даже моя свекровь вдруг переменилась. И искренне беспокоилась. Не за меня. За мою девочку. За мою волшебную девочку, которая прожила два часа. Потому что…

Он смотрит на меня. Жадно так.

А я…

Я так и не смогла говорить об этом. И не хочу. Даже сейчас. Я все знаю. То есть, уже знаю. И не только я. Цена такая. Измененные детей иметь не могут.

Женщины.

Следствие воздействия силы на организм. И да, я здорова. Со всех точек зрения здорова. А вот дети… шансы родить даже не здорового, хотя бы жизнеспособного ребенка близки к нулю.

Это нам уже потом сказали. Выяснили.

И данные… никто ведь не предполагал. И да, случались беременности и раньше. Мало. Мы и беременеем-то с трудом. А уж потом… ведь война шла. И на войне всякое.

Холод.

Голод.

Списывали на это. До какого-то момента. А потом вдруг стало слишком много этих, мертвых, детей, чтобы отвернуться от них.

А самое поганое, что ни один целитель тут не спасет. Что… дело ведь не во мне самой. Я-то здорова.

Странно, я опять не сказала ни слова. Но Дар понял.

- И он тебя бросил, - он присел, обхватив голову руками. – Твой замечательный благородный муж, который клялся… ведь клялся? Быть с тобой в горе и радости, в богатстве и бедности… а он взял и бросил.

- Нет, - я покачала головой. – Все наоборот. Это я его бросила.

Потому что…

Потому что эта смерть окончательно все разломала. Не знаю, если бы наша девочка выжила, может, мы сумели бы привыкнуть. Он – к тому, что княгиня из меня хреновая. Я – к тому, что вообще надо играть в княгиню.

- Он пытался вытянуть. Нанял целителей. Мозгоправов. Устроил меня в полицию. И развод отказывался давать…

А я уже хотела одного – сбежать.

Подальше.

От Одинцова, от матушки его, которая благоразумно отбыла куда-то в Московскую область, то ли подругу навестить, то ли в поместье порядки навести. От всего этого светского общества с его показным сочувствием.

От себя самой.

- Я ушла. Я… сказала, что все равно сбегу.

- На Дальний.

- Почему нет? Тут был Медведь. И остальные…

- На которых тебе было насрать два года, - не преминул уколоть Дар.

- Да, - врать я не стала. – Как оказалось, что больше идти мне некуда. А тут… тут хоть кто-то знакомый.

Одинцов пытался уговаривать.

Потом порывался ехать со мной, хотя я и смотреть на него не могла. Потом… потом мозгоправ, с которым мы говорили… о разном, кроме, пожалуй, моей девочки, как-то так слушал, что я вдруг поняла.

Нет её.

Любви.

Может, и была когда-то, но скорее даже не любовь, а жажда жизни, которую мы за любовь приняли. А даже если и она, эта чистая и светлая, о которой стихи и поэмы, то она закончилась. И на самом деле мы с Одинцовым друг другу близкие люди, этого не перечеркнуть, но не настолько, чтобы жить друг с другом.

И потому мучаем.

Я его.

Он меня.

- Я предложила разъехаться. На время. Он согласился…

- И это время затянулось…

- Скажем так, развод нам оформили быстро.

- А потом он женился. Обидно?

- Да, - врать безумцу не стоит. И чего ради? Тогда мы были свободны, но эта его женитьба все равно показалась мне предательством. Тем более он ведь и не предупредил. Мог бы. А не предупредил. И узнала я обо всем из газет.

И позвонила.

Поздравила. А он стал извиняться, мол, что не хотел меня тревожить… идиот. Неужели и вправду думал, что я заявлюсь на свадьбу и скандал устрою? Пожалуй, это и обижало сильнее всего.

- Но он меня не бросил, - я сцепила руки за спиной. – Этот дом – его подарок. И все, что в нем… и шуба… у меня восемь шуб. Где-то там, в специальном шкафу висят восемь гребаных шуб. Есть драгоценности… все, которые он когда-либо дарил, кроме родовых, само собой, ушло со мной… содержание… думаю, на счетах у меня скопилось пару сотен тысяч. А может, и больше.

- Но все это – ерунда, верно?

Да.

Или… нет.

Сама не знаю.

И я решилась посмотреть в лицо женщины, что застыла во льду. Эта – совсем молоденькая. И хрупкая такая. Её кожа бела, а веснушки на ней горят яркими пятнышками. Рыжие волосы завиваются, одна прядка упала на лицо.

- Как её звали?

- Евгения. Комарова Евгения. Студентка… - Дар встал сзади. Близко. Слишком даже близко. На расстоянии удара. Но… пусть. – А это Верочка… её хватило почти на два месяца.

- Все дело в крови?

- Да. И в том, что меня обманули. Обещали, а потом бросили. Как тебя…

Неправда.

Меня никто не бросал. Это скорее уж я… но пускай.

- Василиса… дар слабый, едва хватило, но здесь он раскрывается. Всего пара дней нужно, а потом кровь насыщается силой…