Глава 40. Дверь

Глава 40. Дверь

«Таро 78 Дверей, выпущенное в последний год Пиетро Алиего, безусловно, обрело немалую популярность в силу красоты и символизма. Однако стоит заметить, что для любого опытного прорицателя первостепенное значение имеет скорее образ, нежели значение карты»

«Малый толкователь карт и гадальных арканов», выпущенный под редакцией Общества любителей Предсказаний и рекомендованный для домашнего применения лицам, не обладающим истинным даром Прозрения.

Под землей темно.

И темнота эта глухая кромешная. Та, сквозь которую приходится пробираться наощупь. И медленно. Шаг за шагом. Далеко они не уйдут. Пара шагов, и тень выхода истает. Останется лишь ощущение полной бессмысленности происходящего.

Соваться вниз вот так глупо.

Неразумно.

Напрочь.

Но неведомая сила тянет вперед. И Бекшеев не способен устоять перед ней.

- П-погоди, - Сапожников держится рядом. – Я… вот… только не смейся. Я боюсь темноты. С тех пор, как… дико боюсь темноты. И отец заказал…

Узкая пластина артефакта влажная от воды. И холодная. Питающий камень спрятан внутри контура.

- А ты?

- У меня их полдюжины… был один, но как-то случайно забыл в другой куртке. Теперь вот… всегда. Должен касаться кожи.

Сапожник сунул руку под одежду.

- Новейшая разработка. На следовых эманациях. И остаточном фоне. Для… слепых. В теории. Осторожно, может быть неприятно.

Это слабо сказано. Стоило металлу коснуться кожи, и голову пронзает боль.

Этак Бекшеев прямо у входа и ляжет.

Но боль проходит, а тьма рассеивается. Медленно. Она остается отдельными мазками, освобождая широкий коридор, в центре которого остались деревянные шпалы. Некоторые сгнили, другие казались почти нетронутыми. Странно, все даже не в серых, в сине-зеленых тонах, но в то же время восприятие четкое.

Тележка.

И… куда дальше-то?

Вниз.

Что бы дар ни уловил, это находилось внизу. И стоило потянуться, как ощущение стало четче. Яснее.

- А говорили, что все входы закрыты, - проворчал Сапожник, озираясь с интересом.

Лампу бы. От этого амулета голова все-таки ноет, слабо, но ощутимо. Но лампы не было, зато были рельсы, уходящие в темноту. И Бекшеев решительно двинулся вперед. В голове он удерживал план. И пока получалось.

Под ногами хрустела крошка.

Изредка попадалось старое тряпье.

Брошенная кем-то кирка. Или вот расколотый шлем.

Сапог.

И подъемник. Вернее то, что от него осталось.

- Твою ж… - Сапожник заглянул в дыру. – Уверен, что нам туда?

- Нет. Но… тянет. Не чувствуешь?

- Нет.

Клеть подъемника почти развалилась. Да и веревка, на которой висели остатки клети, не выглядела сколь бы то ни было надежной.

Должен быть другой путь.

Но…

Стена отвесная.

Вниз… глубоко. С виду.

У шахты есть уровни, и пока Бекшеев находится на верхнем. А ему надо ниже. Сильно ниже. Веревка… он дотянулся и подергал.

Выдержит?

Или он свалится ко всем чертям?

Своей смертью…

- Погоди, тут должны быть скобы или еще чего, - Сапожник заглянул в колодец.

- Думаешь?

- Его ж не сразу долбили. Сперва вручную, потом бурами, породу выгребали. Клеть не поставишь, пока нет выхода, а спускаться как-то надо…

Логично.

Вдоль дыры уцелели остатки древнего ограждения. Но стоило задеть, и оно рухнуло с глухим звуком. Проклятье… тихо у них не получится.

Зато с дальнего края обнаружилась-таки деревянная палка, торчащая из стены.

- Как-то оно… - Сапожник попытался опереться. – Слушай, может, есть другой ход?

Бекшеев мысленно развернул старые карты.

Коридор идет под уклон. И рельсы проходят до самого конца выработки. По ним гоняли вагонетки, там, в дальней части, стоят вороты. У входа тоже должны были, но, верно, растащили их.

- Нет, не вижу. Оставайся.

- Погоди, - Сапожник стянул куртку. – Я первым пойду.

- Но…

- Что я, зря что ли тренировался? – он лег на край дыры и попытался опереться. – Тут они густо стоят… старые, но дерево крепкое. Сухо. Гнить нечему. Должно выдержать…

Голос его становился глуше и глуше.

А тьма опять подбиралась ласковым зверем. И… и в этом героизме смысла нет. Никакого. Даже если Бекшеев спустится, то… что он сделает?

Он не воин.

И близко.

Он… кабинетная крыса, которой вздумалось побегать на воле. И что из этого получилось? В том и дело, что ничего хорошего.

Бекшеев нащупал ногой деревяшку и замер. Показалось, та обломится сейчас… яма широкая, клеть ходила… почему не поломала? Или специально оставили запасной ход? На всякий случай?

Следующая.

И еще одна. Четвертая ломается-таки под весом, но хруст предупреждает, и Бекшеев успевает поднять ногу. Он чувствует себя очень странно, вися на стене, прижимаясь к этому отчего-то теплому камню. Цепляясь. И спускаясь.

Ниже.

Во тьму.

И шаг. И снова. Что-то шелестит, сверху сыплется каменная крошка. А ведь распорки и крепы, которые ставили в шахты, стары. И если сломаются, то и вся порода осядет.

Похоронит.

Своей смертью…

Ниже.

И еще.

В какой-то момент волнение отступает, остается лишь цель – добраться. И у него получается.

- Знаешь, я в детстве мечтал клад найти, - Сапожник внизу оглядывается.

А здесь то ли насыщенность породы альбитом выше, то ли сил у самого Бекшеева больше, но картинка становится четкой.

Пол этого уровня идет под уклон.

Второй.

Всего четыре. И им нужно на четвертый. Теперь Бекшеев это знал точно.

- Идем.

Следующий спуск дался легче, хотя бы потому, что был короче, да и стенки колодца оборудовали не палками, но железными скобами.

Как и на третьем. Там и остатков клети не было, висела огромная корзина для подъема породы, правда, уже без дна.

- Жарко тут, - Сапожник вытер пот со лба. – Прямо… как в бане.

И дышать нечем. Пыль моментально облепливает мокрую одежду, и кожу, забивается в поры, отчего лицо зудит.

- Ниже… надо ниже.

На карте уровня четыре.

И в последнем уклон ощущает особо четко. Пол здесь неровный, да еще и с перепадами. Но направление Бекшеев ловит.

Держит.

И идет, почти не хромая. Боль в ноге ушла. Холод тоже отступил. Наоборот, ему становится жарко причем настолько, что Бекшеев на ходу скинул мокрую одежду, оставшись в одной рубашке.

Не только он.

- Здесь что-то не то, - Сапожник останавливается первым. Его лицо покрыто крупными каплями пота, который ко всему слабо светится.

Как и стены.

Это… это странно. Да.

- Я как будто… - Сапожник закрывает глаза. Он стоит, упираясь руками в колени, согнувшись, и дышит тяжко, с присвистом. – Как будто… кровь закипит. Такое бывает… если стимулятор… принять.

Пыль.

Красная пыль в сумеречном зрении красной не выглядела. Она переливалась всеми оттенками перламутра, и от этого мутило.

- Надо… сейчас, - Сапожник затряс головой. – Что за дрянь? Ты чувствуешь?

Прилив сил.

Пожалуй.

И еще головная боль ушла. Вообще боль ушла. Тело легкое, кажется, если оттолкнуться, можно… нет, не взлететь, но почти. И Бекшеев, хихикнув, прыгает.

А еще он понимает.

Да! Он никогда прежде не понимал все так ясно.

- Карты, - он, кажется, кричит, потому что собственный голос пробуждает к жизни эхо. И то отвечает из темноты:

- Ты, ты, ты…

- Этот коридор… нужен. Его начали прокладывать, только наметили… пробные бурения были. Уровень четыре, дробь три. А три дробь четыре – третья шахта, четвертый уровень. И так, и этак можно.

И рассмеялся.

А Сапожник покачал головой.

- Тут… какая-то пакость.

- Пыль. Альбитовая. Здесь, - Бекшеев махнул руками. – Много-много пыли… много-много альбитовой пыли и силы… он накапливает энергию. Природный материал… в некоторых условиях. Накапливает. Понимаешь?

Собственный язык казался медленным, куда медленнее мыслей.

Все понятно.

Жила была.

Ушла вниз, согласно отчетам. И процент выхода в породе упал ниже окупаемого минимума. Это было в документах, которые Сомов передал. Про процент. И про выход.

Планы.

А в тех бумажках, что нарисовала Отуля, было другое.

Четыре, мать его, дробь три.

Три дробь четыре.

Совпадение.

Дышать. Избыток силы действует как природный стимулятор, но это небезопасно. И в подтверждение тому опять лопаются сосуды в носу. Кровь падает на камни, и те отзываются яркими огоньками.

Надо…

Надо вдох. Выдох. И контроль. Снова контроль. Сейчас не время срываться в окно, когда все и без него ясно. Разогнуться. Сделать шаг. Тело кажется обманчиво легким, поэтому нуждается в особом контроле.

Тряпка.

Бекшеев сдирает рубашку и, разодрав пополам, протягивает часть Сапожнику.

- Лицо обмотай.

- Зачем? – у него улыбка совершенно безумная. – Хорошо же!

- Это… иллюзия, - говорить снова тяжело, потому что мысли куда быстрее языка. И язык спешит, заплетается, а слова выходят скомканными. Непонятными. – Опасная. Может спровоцировать выброс. И будешь пустым.

- Я и так пустой. Был.

- Накрой. Если хочешь кого-то спасти.

Если есть, кого спасать.

Это же… неразумно, да. Аналитиков учат пользоваться разумом. Он – инструмент. Самый совершенный из тех, которыми обладает человек. А Бекшеев добровольно отказывается от дара.

От дара, который здесь может раскрыться с прежней силой.

Или с большей.

В насыщенной породе.

В лабораториях ведь создавали искусственные камеры, облицованные альбитом. И распыляли в воздухе альбитовую пыль. Накачивали силой. Раскачивали тех, кто обладал даром.

Усиливали.

Меняли.

Закрытая технология. А тут… естественная среда.

И надо пользоваться.

Сапожник молча завязывает обрывок рубашки так, чтобы прикрывать и рот, и нос. От силы мокрая ткань не спасет, а вот пыли внутрь проникнуть не даст. Какая-никакая, а защита.

Дальше что?

Дальше…

Дар.

Аналитики близки к провидцам. Бекшеев что-то такое слышал. Другой тип восприятия и интерпретации данных, а в основе то же использование тонких энергий. И способности.

Способности были.

Еще был бег. Он сам не заметил, как перешел на него, боясь опоздать и понимая, что опаздывает.

Тупик.

Тупик, мать его.

Коридор обрывается резко. И Бекшеев едва не влетает в стену. Нога подворачивается, стреляя болью в колено. И он падает-таки, ссаживая ладони о камень. Тот крошится, и мелкая крошка впивается в кожу. Здесь и сейчас чувствительность обострилась до предела.

Тупик.

Должен быть ход.

Должен!

Кажется, это он вслух сказал.

- П-погоди, - Сапожник подал руку. – Тут иначе надо… сейчас… у меня дар своеобразный. Из-за него, собственно… в общем, там закрыли. Дар. В госпитале. И к лучшему, а здесь вот… насыщенная среда.

Бекшеев поднялся.

Тупик.

Три дробь четыре.

Три…

- Не шевелись, - пальцы Сапожника почти коснулись лица. – Нам нужно будет вернуться к спуску. Скобы…

Скобы?

- Свежие. Некоторые. След. Я могу уловить след… такой… не ищейка, конечно, хотя мог бы стать. Чувствую. Удобно, когда нужно отыскать тайник. Или на кнопках сейфа остается. На тех, что чаще используются. Или на документах.

Он убрал руку.

- Теперь я смогу отделить твой след от другого.

Бекшеев, пожалуй, тоже смог бы. И может. Жаль, не сообразил сразу. Но с другой стороны все-таки поиск следов – не его компетенция. Ему дается сложнее.

Возвращение, как ни странно, занимает приличное время. А казалось, отошли всего-то на десяток шагов. Или просто под землей расстояния воспринимаются иначе?

Не важно.

Скобы и вправду различаются. Та, которая третья снизу, явно чище остальных. Новее. И след на ней… есть. Металл плохо держит энергию, поэтому получается не сразу.

- Наигрался? Теперь отойди, - Сапожник тщательно ощупывает каждую скобу. Даже поднимается на пяток вверх, а потом спускается.

Поворачивается.

Его глаза закрыты, а лицо спрятано под тканью, которую он в конце концов сдирает. И делает вдох. Глубокий. Сиплый.

Замирает.

И выдох.

Поворот.

Он идет медленно, и Бекшеев изнывает от желания поторопить, потому что времени мало.

- Я всегда хорошо искал потерянное… не знаю как. Просто знал, где оно лежит. Потом сказали, что это очень слабый пророческий дар, только обращенный вспять. Какое-то там обоснование. Но пророка из меня не выйдет. А вот агент… - его голос тихий.

И шелест камней под ногами почти стирает его.

Путь лежит в другую сторону.

Мимо вагонетки, что легла на бок, почти перегородив узкий проход. Мимо беловатых подпорок, что перекрещивались наверху, удерживая свод. И казались на диво ненадежными.

- Если правильно… повернуть… и чутье хорошее. На опасность. И многое иное, мелкое, не особо… из всех решений я выберу наиболее удачное. Из трех стаканов найду тот, под которым шарик. Если он там будет… и в карты везло. Я, дурак, еще гордился…

- Не только ты.

- Да… а знаешь, я ведь даже не по военному ведомству… чтобы там глобальная разведка. Секретные планы. Или не совсем секретные. Данные о численности войск. Вооружении… нет, лаборатории. Исследования. Ты знаешь, что эти исследования… все, что там творилось, оно не закрыто? То есть, лагерей нет. Но исследования продолжаются.

- Нет.

- А я знаю. Понял, когда вот эту штуку отец передал, - он дернул за шнурок, на котором висел артефакт. – Я ведь читал первые отчеты… восстановление глазных нервов. Типы повреждений. Перспективы… рассказать, как они изучали типы повреждений?

- Не стоит.

- Самое поганое, что у меня не хватает духу отказаться. Я… боюсь темноты.

Он остановился.

Очередной проход, боковой. Третий? Четвертый? Главное, что мимо подобных уже проходили. Но Сапожник поворачивается.

- В темноте столько чудовищ… - это Бекшеев скорее различает по движению губ, чем слышит.

А потом сине-зеленый мир перед глазами мигает.

Моргает.

И проваливается в темноту.

На мгновенье. Он восстанавливается, пусть ненадолго, но этого хватает, чтобы добраться до Сапожника. Тот, посеревший, стоит у стены и дышит.

- Прямо… надо прямо…

Надо.

И пальцы Бекшеева сжимают руку.

- В темноте не только чудовища, - в голове пустота, дар вдруг исчезает.

Что там, в проходе?

Шаг.

И второй. Хруст под ногами. Камни. Здешняя порода легкая, пористая и крошится на раз. А еще хрустит. Громко. Почти перекрывая сиплое дыхание человека, который идет рядом.

- Меня однажды похоронили… когда… уже перед самым… положили в гроб и похоронили. Я помню яму. Я сам её копал. Я думал, что все, что конец… это почти счастье. И лег. Закрыл глаза. Я был готов умереть. Но мне не позволили.

- Заткнись, - попросил Бекшеев. – Из меня хреновый мозгоправ.

Ему самому он нужен.

А рядом, в стене, мелькнула искра.

И вторая.

Третья… они появлялись в темноте и гасли, рождая новые. Искр становилось больше. И причудливый танец их завораживал.

- Что за…

Они сливались, и вот уже казалось, что здесь, под землей, один за другим распускаются огненные первоцветы.

- Это… - Бекшеев потянул руку и пальцы коснулись теплого живого камня. – Это же…

Альбит?

Альбит, которого нет, но он… есть? Здесь? И в таком количестве? Свечение расползалось, бледное, синеватое, и в нем собственные руки казались прозрачными.

- Не только… - Сапожник прижал ладони к стене, и альбит отозвался яркой вспышкой. – Не только чудовища…

А потом они вышли к пещере.