19

Сквозь ресницы я наблюдала за Аязом. Его тело блестело от пота. Он много тренировался — на их дурацком празднике первого урожая он будет танцевать с кнутом. Как бы я ни относилась к нему — танец был завораживающе красив. Аяз выгибался так, будто в нем и костей не было, скользил по траве, взлетал как птица. Щелканье кнута как бы выбивало ритм.

Закинув в котел овощи и добавив огня, я села возле шатра и, уже не скрываясь, откровенно им любовалась. Знает, что хорош, и красуется передо мной.

Собака степная.

Аяз мгновенно заметил, что я повернулась к нему и движения стали… другими. Словно он пытался показать себя в более выигрышном свете. Павлин, честное слово! Наконец, он совершил последний прыжок, в мою сторону змеей метнулся хлыст — я даже не заметила, когда он успел так приблизится — обвиваясь вокруг талии и бросая меня в объятья степняка. Лицо его оказалось близко-близко. Ах, какая жалость, что я отложила деревянную ложку. Треснуть бы этой скотине промеж глаз!

— Нравлюсь? — хрипло спросил он, тяжело дыша.

— С ума сошел? — изумилась я. — С чего бы это? Отпусти меня немедленно!

— А если не отпущу? — его глаза будто вспыхнули, руки потянулись к моим волосам.

— Тогда я заору, — сладко прошептала я. — Прибежит твой отец и выдерет твою тощую задницу твоим же кнутом.

— Нра-а-влюсь, — с удовлетворением произнес он, отпуская.

— Не льсти себе.

Наверное, не стоило его задирать, но я огненный маг — я так люблю играть с огнем! Вот и сейчас знала, чувствовала, что надо промолчать, и тогда он отстанет, но не удержалась.

Он снова притиснул меня к себе — слишком близко — и быстро, но очень горячо поцеловал в полураскрытые губы. И так же быстро отпустил, делая несколько шагов назад: предусмотрительный! Знает, что за такое и получить можно.

На этот раз я не стала его провоцировать словами, просто с брезгливым видом вытерла рот рукой и отвернулась.

И, как ни в чем не бывало, принялась мешать рагу. Пахло оно одуряюще: спасибо, мама, что никогда не запрещала мне готовить. Эх, еще бы перца и мускатного ореха сюда!

Когда я осмелилась взглянуть в его сторону, Аяз сидел на земле спиной ко мне. Весь его вид выражал глубокую печаль. Кнут сиротливо валялся рядом, даже не свернутый в кольцо, как обычно.

Обиделся.

Нет, а чего он ожидал? Сначала он меня пугает, потом похищает, потом насильно женится…А я что, должна в него влюбиться вот так сразу? Так не бывает, мой юный друг! Да, он меня не изнасиловал и, если честно, вообще был по отношению ко мне очень сдержан, но факт остается фактом. Украл. Против воли. Так почему же мне стыдно за его опущенные плечи?

Степь наполнялась сумерками, словно бокал вином. Меня всегда это удивляло: на севере всё не так. В предгорьях сначала на землю ложатся глубокие тени, потом солнце пятится на запад к кромке леса, цепляясь за вершины высоких косматых елей. Воздух постепенно сгущается, становится вязким, будто кисель. Над головой небо окрашивается сначала изумрудным, потом насыщенно-синим, загораются первые звезды. Разумеется, если не пасмурно. Потому что если тучи — белого дня вообще нет, только серая муть. В степи ночь опускалась словно пелена. Моргнешь — а вокруг темнота, только костер освещает траву вокруг.

Я попробовала рагу и зажмурилась от наслаждения — всё же я божественно готовлю.

— Ужин готов, — позвала я супру… о нет, нет. Ни за что не назову его мужем по собственной воле!

— Приятного аппетита, — уныло пробормотал он.

— Тебе мяса побольше? — решила я всё же сделать шаг к примирению.

— Я не буду ужинать.

— Это еще почему? — возмутилась я. — Я что, зря готовила?

— Сама поешь. Можешь нанэ позвать. Я не буду есть.

Я задумчиво повертела в руках деревянный черпак, примеряясь к его затылку.

— Тебе не нравится, как я готовлю? — вкрадчиво спросила я.

— Не выдумывай. У меня сурим.

— Что это такое?

Аяз, наконец, развернулся ко мне.

— Сурим — это… ну… когда есть нельзя.

— Пост что ли? Ну так надо было сразу сказать. Я бы столько не готовила. Надолго?

— До Хумар-дана.

— А?

— До дня первого урожая.

— Неделю? Ты решил помереть с голоду и сделать меня вдовой? Отличная мысль, не смею мешать!

Аяз молча пожал плечами и уставился на огонь. Поглядите на него, он неделю собрался голодать! Совсем дурачок! О богиня, за что мне такое наказание!

— А что будет, когда ты помрешь? — с любопытством спросила я. — Меня отпустят? А мне твое имущество отдадут? Нет, ты не подумай, я не жадная, но ты ж сын хана, у тебя лошади там, овцы… должна же я получить какую-то награду за свои страдания!

— Слушай, Вики, тебя отец вообще не лупил, да?

— Отец меня обожал, — улыбнулась я. — А от мамы, бывало, прилетало. Но не часто. Ты не ответил на мой вопрос.

— Если я умру, хан немедленно доставит тебя к деду, поверь, он сделает это с огромным удовольствием. И нет, тебе ничего не достанется, потому что ты хари.

— Это как?

— Пустышка. Ты не родила мужу ребенка.

Я молча смотрела на него, не находя слов. Дикари! Как есть дикари!

— То есть если мужчина бесплоден или не в состоянии выполнять свои мужские обязанности, то виновата всё равно женщина?

— Надеюсь, ты спрашиваешь из любопытства? Никаких намеков?

— В твоей состоятельности я не сомневаюсь, — быстро ответила я. — И вообще можешь не отвечать. И так всё ясно.

Я наложила себя рагу в деревянную миску, но оно уже потеряло для меня всякую привлекательность. Было бы неловко его есть, зная, что Аяз голодный.

— Неужели нет никаких послаблений? Целую неделю голодать!

— Есть конечно, — откинулся на землю Аяз. — Больным, раненым, путешествующим, воюющим… женщинам и детям… женщины вообще не должны держать сурим, только если хотят просить высшие силы о чем-то важном: о беременности, о возвращении мужа…

— И прямо совсем-совсем ничего есть нельзя? А пить можно?

— Ну что ты пристала как колючка к лошадиному хвосту? Можно конечно! Никто не способен целую неделю голодать! Просто пищу нельзя брать в руки!

— А чем есть? Ногами? — я искренне не понимала его.

— О-о-о, прекрати, — застонал он. — Жена должна кормить с рук, понимаешь? Жена! А если нет жены, то мать! Успокоилась? А теперь ешь молча и дай мне подремать.

— И когда ты собирался мне об этом сказать? — ровным голосом спросила я.

— Вообще не собирался. Ты же меня ненавидишь. С чего бы тебе меня кормить?

— Ид-диот, — процедила я. — Иди сюда, убогий. Так и быть, покормлю. Я что, зверь что ли?

Он сел и с недоверием поглядел на меня.

— Правда? Ты будешь меня кормить?

— Нет, я вылью свое великолепное рагу собакам! Давай сразу говори, какие еще условия? С ложки можно, или только руками?

— С ложки можно, — осторожно ответил он. — И жена должна сама пищу приготовить, но с этим у тебя всё в порядке.

Я аккуратно кормила Аяза с ложки, поражаясь сама на себя. Зачем я это делаю? Мне что, больше всех надо? И в то же время меня глодала обида. Неужели степняк и в самом деле думал, что я откажусь? Разве я кажусь ему такой безжалостной? Ну не сокровище, не их покорная женщина. Говорю что думаю, сдачу дать смогу. А с другой стороны, ведь он за что-то меня выбрал — неужели только за красоту? Красота ведь не вечная. Хотя, если взглянуть на маму или Линду, можно за внешность не переживать. Да он и сам не красавец: невысокий, узкоглазый. А всё же симпатичнее, чем его отец. Тот вообще страшен. Как только маме он мог нравиться? Что она в нём разглядела?

Я замерла с ложкой возле котелка, будто воочию увидев леди Оберлинг. Что бы она мне сказала? "Когда мужчина ТАК смотрит на женщину — устоять сложно". Или это не ее слова? Я перевела взгляд на Аяза и покраснела. Он смотрел на меня с жадностью и восторгом. Даже у Эстебана я ни разу не видела ТАКОГО взгляда. Устоять? Недолго мне осталось. Луна растет. С каждым днем всё сложнее его ненавидеть.

Как бы он любил меня? Жадно или терпеливо, нежно? Я потрясла головой, скидывая наваждение — придумается же такое! — и засунула очередную ложку ему в рот.

Не будет никакой любви. Как-нибудь удержусь, хоть бы и из гордости.

Со вздохом отставила котелок, потянулась.

— Устала? — мягко спросил Аяз, подбираясь со спины и опуская руки мне на плечи. — Позволишь?

— Мне кажется, ты злоупотребляешь моим разрешением, — пробормотала я, наклоняя голову вперед. — На самом деле тебе не нужно столько тренироваться.

— Ты меня раскусила, — мурлыкнул мне на ухо степняк, разминая плечи. — Я просто люблю тебя трогать. Ты такая нежная, такая покорная… Возможно, мне удастся тебя приручить. Я совершенно тебя не понимаю… то ты рычишь, как волк, то смеешься, то бьешь меня по лицу, то кормишь с ложки…

— А ты предпочел бы, чтобы я целовала тебе ноги? — насмешливо спросила я. — Не выйдет! Я тебе не степнячка! Не сдамся!

— О, я бы предпочел, чтобы ты целовала что-то другое.

— Правда? — оживилась я. — А что?

Он рассмеялся беспомощно.

— Ты такая… чистая, — выдохнул он. — О, звездная кобылица, за что мне такое счастье?

— Чистая? — усомнилась я. — А мне кажется, я уже во… плохо пахну. Эх, будь я как мама водником, сейчас бы так не страдала!

— Хочешь купаться? — улыбнулся Аяз. — Поехали на речку?

— А можно?

— Для тебя — всё что хочешь. Кроме свободы.

— Обманщик, — вздохнула я. — Поехали!

Он пронзительно свистнул, кажется, перебудив всех в округе. Вскоре раздался топот копыт, и появился конь — тот самый, со звездочкой.

— Это твой? — завороженно спросила я, любуясь прекрасным животным.

— Это девочка, — нежно сказал Аяз, похлопывая лошадь по шее. — Видишь ли, кобылу от коня отличить очень просто. У коня…

— Не надо, — быстро сказала я. — Я поняла.

— Ее зовут Ведьма.

— Дурацкое имя.

— Она внучка Колдуна.

— У вас отличная фантазия.

Аяз засмеялся, сажая меня на лошадь перед собой.

— О, это целая история…

Рассказчик из степняка отменный. Я совершенно забыла, что нахожусь рядом со своим пленителем, который, собственно говоря, уже сгубил мне репутацию и покушался на лучшие годы жизни. Пожалуй, я бы даже была не против некоторых вольностей с его стороны, но увы — история увлекла его настолько, что даже добравшись до реки, он не остановился.

— Конечно, отец его обманул. Первый приплод — белую девочку — он подарил Милославе. Государеву сыну достался второй жеребенок.

— Да, мама назвала ее Снежкой и очень любила, — откликнулась я. — Она рассказывала.

Аяз спешился и стянул меня с лошади.

— Иди купайся, — сказал он. — Я отвернусь. Только недолго, а то замерзнешь.

Я помедлила немного, но, убедившись, что он уселся на берегу спиной к реке, сбросила бабуши и шальвары и осторожно пошла по колючей траве в воду. Разумеется, я не настолько дурная, чтобы купаться голой. Он ведь мужчина. Хотя… неужели это остановит его? Да и ехать домой в мокрой одежде мне совершенно не хотелось. Немного подумав, сбросила и елек, оставшись в одной сорочке, едва прикрывавшей бедра. Ну и пусть она ничего не скрывает — я так чувствую себя увереннее.

Плавать я научилась еще в детстве, когда впервые (фактически конечно во второй раз) гостила в Славии. Первый раз мне не было и трех лет. Вода была теплой, как парное молоко и нежной, словно мамины руки. Вдоволь накупавшись (краем глаза я поглядывала на степняка: сидел как истукан, ни разу не шевельнувшись) вышла на берег, скинула сорочку, натянула на мокрое тело шальвары и елек. В темноте мой наряд казался почти пристойным.

— Готова? — спокойно спросил Аяз, когда я подкралась к нему со спины, думая его напугать. — Можно смотреть?

Я только досадливо вздохнула. Вода разморила меня, в теле чувствовалась приятная тяжесть. Запрокинув голову и опершись затылком на мужское плечо, я смотрела на бесконечно глубокое небо до тех пор, пока звезды не закружились в хороводе. Наотрез отказалась просыпаться, когда он снимал меня с лошади, даже слыша где-то далеко чужие голоса.

— Ты ее убил?

— Она спит.

— Предупреждать надо, когда уезжаешь. Давай помогу, уронишь.

— Не трогай мою женщину.

— Думай, о чем говоришь, она мне как дочь.

— Хотя бы не смотри.

— Закрыл глаза… У нее на ладонях всё ещё нет брачных меток. Ты понимаешь, что любой сможет потребовать ее на Хумар-дане?

— Молчи. Я дал слово.

— Значит, сделай так, чтобы она сама к тебе пришла. Хватит церемоний.

— Мне твои советы без надобности. Ты свою шабаки потерял.

— Потому что был слишком мягким. Не повторяй моих ошибок.