20

Никогда не думала, что я это скажу, но степные шатры мне по душе. Они теплые ночью и прохладные днём, они уютные. В них можно предаваться безделью с особым наслаждением. Они достаточно большие, чтобы не чувствовать тесноты, и в то же время совсем маленькие — не разбежишься по разным комнатам, даже во сне невольно прижимаешься друг к другу. Одно плохо: проклятый войлок почти не пропускает звуков. Мне так и не удалось до конца подслушать разговор Аяза с отцом. Но и того, что я узнала, довольно: всё упирается в проклятые брачные метки. Я, разумеется, была уверена в своем… хм… мужчине. Он меня никому не отдаст. Но и быть предметом раздора мне не хочется.

Степняк упал на покрывала рядом со мной, привычно уже подмяв меня рукой себе под бок. Я так же привычно выбралась из-под его тяжести и положила голову на плечо. Он уснул сразу, а мне было тревожно. Ой, мамочки, что же делать?

Нет, мама тут не помощник. При всех своих прекрасных качествах есть у нее дурная привычка полагаться на течение, сомневаться, чего-то ждать. Папа называет это женской мудростью, дядя Кирьян — страхом кому-то не угодить. А вот бабушка Линда — она бы нашла выход. Да она и нашла — мама рассказывала, что Линда всегда советовалась со свекровью. Вот и я, пожалуй, с Наймирэ завтра поговорю. Аяз-то упрется рогом, что он мужчина, он всё решит. Ага, решит он. С половиной племени перессорится. Нет, я не считала себя завидной добычей, но, выросши в мужском обществе, немного понимала мужской характер. Насолить приятелю — первое дело; болезненно поддеть — хороший тон. А я разменной монетой быть не нанималась, мне и одного претендента на руку, сердце и невинность достаточно.

И вот тут-то у меня в голове и щелкнуло. Будь я искушена в постельных делах, будь я хоть чуть-чуть опытна, стала бы я противиться? Или давно бы уже отдалась в его чуткие руки? Увы, ответить на этот вопрос мне не дано.

Ханский шатер большой, даже огромный. В нем легко выпрямиться в полный рост. На полу там лежат узорчатые ковры, а место для сна отделено перегородкой. Внутри приземистый длинный столик с выкупной резьбой и подушки рядом с ним; у стены низкий шкаф из полированного дерева с посудой. Надо же, а я думала, здесь вообще не бывает приличной мебели. В шатре хозяйничает девочка лет одиннадцати на вид. У ног ее ползают два малыша.

По Наймирэ нельзя сказать, что она мать взрослого сына. Она выглядит живой и молодой. В черных волосах нет седины, лицо гладкое, белозубая улыбка располагает к себе. Талия перетянута алым с золотом поясом. Наймирэ одета более свободно, чем остальные виденные мной женщины. У нее открыты руки и сорочка под елеком почти прозрачна. Понятно, откуда взялись мои вещи. Из "спальни" раздаётся воинственный крик и шум борьбы. Мне это знакомо — братья никогда не сидели спокойно.

— Сколько у вас детей? — невольно вырвалось у меня. — Талия такая тонкая!

— Девять, — еле заметно поджав губы, ответила мать Аяза. — Но выносила я только шестерых.

Я нахмурилась: что-то подобное я слышала в дилижансе. Вот, значит, какие обычаи у степняков? Меня тут же охватило острое желание развернуться и уйти прочь, наплевав на всё.

— Не надо волноваться, Кегершен, Аяз не похож на своего отца. Он не разобьет твоё сердце.

— Но обычаи…

— Время идёт, степь меняется, — задумчиво произнесла Наймирэ. — Таман не привел в шатер ни других жен, ни наложниц. Это неслыханное почтение ко мне. Раньше никто так не делал.

— А трое детей из воздуха появились? — ядовито полюбопытствовала я и тут же захлопнула рот.

Это тебе не Аяз, эта женщина — жена того самого страшного хана, который до сих пор пугает тебя до икоты. Если уж она с ним живет, причем явно не выглядит ни забитой, ни несчастной — значит, она сильная.

— Это жизнь, девочка, — вздохнула степнячка. — Но что же мы стоим? Выпей чаю.

— Если только настоящего чаю, — поспешно сказала я. — Без жира и соли.

Аяз как-то принес мне попробовать местный «чай» — меня от него натурально стошнило, а эту собаку степную едва от смеха не порвало. Ох, как я ему тогда врезала половником! Он, правда, почти увернулся — и шишки не осталось. И даже сумел захватить меня врасплох и облапать, за что получил второй раз.

— А что ты думаешь о каве?

Я наморщила лоб: такого напитка я не пробовала. И, признаться, пробовать не хотела. Наймирэ принесла из шатра полотняный мешочек, от которого остро пахнуло знакомой горечью.

— Кофе! — с восторгом выдохнула я.

Не то, чтобы я любила кофе, но этот запах напомнил мне о доме, когда мама, сидя в гостиной, пила черный напиток из тонкой фарфоровой чашки с золотым ободком. Она в нарушении всех правил разбавляла его молоком.

— Признаться, я не понимаю, как можно это пить… Но Таман любит, — несколько растерянно сказала степнячка, и я едва удержалась, чтобы не выхватить у нее из рук заветный мешочек.

— Можно я сварю? — умоляюще взглянула на Наймирэ я.

Она с облегчением отдала мне принадлежности для кофейной церемонии. У нее были примитивная ручная мельница и подкопченая медная джезва, весь вид которой буквально кричал о том, что ее используют часто.

Я вытащила из очага плоский камень, раскалила его и высыпала на его поверхность горсть зерен. Я не раз делала напиток для мамы: мой острый нюх позволял по запаху определять идеальную прожарку. Потом смолола зерна в каменных жерновах, на глаз засыпала в джезву, налила студеной воды. Наймирэ внимательно наблюдала за мной, покачивая головой.

— Я варю на огне, — не выдержала она.

— Чем медленнее варится кофе, тем он ароматней, — ответила я, осторожно нагревая камень. — Напиток очень крепкий. Дома мы разбавляли его молоком. Только обязательно коровьим! — крикнула я вслед убежавшей Наймирэ.

— Буйволиное, — ответила она, протягивая чашку с чем-то желтоватым и густым.

Я осторожно попробовала и восхищенно прищелкнула языком: сладкое! Разлила кофе в предложенные чашки из глазурированной глины, добавила молока и, видя, что степнячка колеблется, первая сделала глоток.

От знакомого вкуса и аромата на глаза навернулись слёзы, которые я сердито утерла ладонью.

— Такая гадость? — сочувственно спросила Наймирэ.

Но на губах играла усмешка, а глаза искрились смехом. Она попробовала свой напиток и закатила глаза, всем видом выражая восторг.

— Дай мне тоже, — раздался над головой голос хана, и я дернулась от испуга, едва не опрокинув чашку.

Дрожащими руками налила и ему. Он отхлебнул и поморщился: слишком мягко. Только для женщин. Допил глотком, налил в чашку остатки.

— Без молока лучше. Свари мне еще… пожалуйста. Нет-нет, не сейчас. Завтра.

И неслышно отступил в тень шатров.

— Я так его боюсь, — призналась я. — Страшный.

Наймирэ вскинула тонкие, будто нарисованные черные брови и кивнула. Она понимала.

Отставив пустую чашку, я теребила край сорочки, не зная, как начать разговор, ради которого сюда пришла.

Наймирэ помогла мне:

— Тебя тревожит мой сын, Кегершен? На твоих ладонях пусто. У него проблемы?

— Нет, — вспыхнула я. — Да. В общем, его проблема — это я. Госпожа Наймирэ, простите, что я завожу этот разговор… вам должно быть неприятно…

— Просто расскажи, что тебя тревожит. Я не обещаю, что буду на твоей стороне, но если смогу — дам совет.

— Я его не люблю! — выпалила я прямо. — И никогда не полюблю! И спать с ним не буду!

— Этого следовало ожидать, — спокойно кивнула степнячка. — Ты его совсем не знаешь.

— Он очень хороший, правда… Но я хочу домой к маме.

Слёзы полились ручьем. Мамочка, забери меня! Я больше никогда не покину замок Нефф! Я буду слушаться тебя во всём…

Наймирэ терпеливо ждала, пока я выплачусь, а потом одобрительно мне улыбнулась.

— Этот праздник, день урожая…

— Хумар-дан.

— Я слышала, что если у меня не будет брачных меток, любой сможет потребовать меня. Я не хочу!

— Ты сомневаешься в превосходстве Аяза? — голос ее вдруг стал гораздо холоднее, в нем послышался лёд.

— Да нет же! Я знаю, какой он сильный! Я не хочу быть предметом раздора! И я не хочу его опозорить. Он же не виноват, что я такая…

Последние слова я произнесла совсем тихо, старательно пряча глаза.

— И что ты хочешь услышать, доченька? — мягко спросила степнячка.

— Можно их нарисовать? — встрепенулась я. — Ну, брачные метки!

Неожиданно Наймирэ рассмеялась, да так весело, словно молодая девчонка.

— Это было бы забавно, — наконец ответила она. — Но Аяз не согласится. Нет, не согласится.

— Я попробую его уговорить.

— Попробуй.

Взгляд женщины был странный. Она словно хотела мне что-то сказать, но покачав головой, передумала.

— Сами разберетесь. Пойдем, я провожу тебя. Позволишь зайти в твой шатер?

— Конечно, — удивленно ответила я. — Разве это не в вашем праве?

— В твой дом никто не может войти без приглашения…

Мы переглянулись и закончили хором:

— Кроме хана!

Мы прошли сквозь стан. Я с любопытством разглядывала множество шатров. Все они на первый взгляд казались одинаковыми, но если присмотреться, видно было, что форма у них разная. У некоторых даже были деревянные двери вместо полога. Снаружи шатры украшены шелковыми лентами и цветами, на некоторые нашиты полосы из цветной кожи. И все гораздо больше нашего по размеру. Я спросила у Наймирэ, отчего так, а она снова посмеялась.

— Твой шатер для молодоженов. Он оттого и стоит на отшибе. Теперь хорошо, теперь не принято выставлять личную жизнь напоказ. Раньше было по-другому.

Мне очень хотелось узнать, как же было раньше, но спрашивать я постеснялась. Вокруг было слишком много народу. Женщины всех возрастов — от юных девочек до старух — совершенно возмутительно глазели на меня, будто я была призовым жеребцом, а они — конезаводчиками. А вот мальчиков постарше и мужчин здесь не было. Где же они? Пасут стада? А много ли народу нужно для этого? В Степи не пашут и не сеют, здесь нет рудников и шахт. Усиленно я вспоминала сведения, вбитые в голову учителями: что вообще есть в Степи? Соль. Кони. Скотина. Кожи, обувь, дубленые шкуры…

Не выдержав, спросила Наймирэ, вспомнив, наконец, как Аяз учил меня обращаться к жене хана:

— Наймирэ-тан, а где мужчины?

— Работают, — удивленно ответила женщина.

— А где работают?

— Много где. Отроки пасут стада, чинят упряжи, старики шьют обувь и одежду, плетут ковры. Сильные мужчины выращивают хлопок. Недавно стали сеять пшеницу. Не здесь, конечно. На севере. Там маги живут, Таман привёз. В этом году впервые посеяли такие большие желтые цветы… из их семечек, я слышала, делают масло. А в пойме реки мы уже несколько лет выращиваем рис и сладкую свеклу и делаем сахар.

Я пораженно смотрела на нее:

— А нас учат, что в Степи кроме овец и коней ничего нет!

— И не было, — кивнула Наймирэ. — Это всё Таман. Он немного сумасшедший. Ему надо всё и сразу. Он и сам умеет всё: сегодня он собирает хлопок, завтра выделывает шкуры, потом мчится проверять, как растет пшеница… оттого он такой худой. Спит по четыре-пять часов, пытается разорваться на сотню маленьких Таманов.

— А Аяз? Что умеет он?

Это ведь совершенно естественно — делать знать больше о человеке, с которым живешь?

— Аяз учился на архитектора, — ответила женщина. — А еще он лошадник, каких свет не видывал. Он заговаривает их раны, лечит, выкармливает жеребят, чьи матери погибли. А раны и переломы он и у людей уже начал лечить, говорит — разницы почти нет. Оттого Таман запретил ему заниматься тяжелой работой: бережет его руки. Но разве он слушает!

В голосе Наймирэ слышится восхищение сыном, и неудивительно: им можно только гордиться!

Вначале я думала, что он просто дикарь, да еще и лентяй, папин сыночек, который родился с золотой ложкой во рту, или как тут, в Степи, правильнее? В шелковой рубашке? Но теперь вижу, что ошиблась. Мало того, что он отличный воин, так еще и архитектор, и лекарь! И при этом он нисколько не бахвалится своим положением. Да, он гордый, но по праву сильнейшего!

— А что умеешь ты? — спросила меня Наймирэ, вгоняя в краску. — У нас каждая женщина владеет каким-то ремеслом, даже и дочери вождей. В Степи не любят бесполезных людей.

— Я ничего не умею, — со стыдом и горечью ответила я. — Простите. Вот мама — она рукодельница. И шьет, и вяжет, и овощи выращивает, и дождь вызывает, и в финансах разбирается. А еще играет на клавесине и красиво поёт.

Я запнулась, запоздало подумав, что восхвалять при Наймирэ женщину, в которую всё ещё влюблен хан — не самый лучший способ подружиться с ней.

— Ну я готовить умею, — совсем уж робко прошептала я.

— Да, Аяз хвалился, что твоя стряпня — лучшее, что он пробовал в жизни, — ободряюще улыбнулась женщина. — Научишь? У меня бывает и вода подгорает!

Шутит? Смеется надо мной? Я недоверчиво покосилась на степнячку. Нет, она кажется совершенно серьезной.

— А еще я не умею ни читать, ни писать, — тихо сказала мне Наймирэ. — А деньги различаю только по размеру и картинке на монете. Ты умеешь?..

— Разумеется, — кивнула я. — И читать, и писать — на славском, галлийском и франкском. И книги домовые я сама вела лет с двенадцати. Считать я умею. Цены на зерно и овощи знаю, правда, только галлийские.

— Тогда зачем ты себя принижаешь? Скромность, конечно, украшает женщину, но не в обществе других женщин.

Она огляделась, обратив внимание на женщин вокруг, сидевших очень тихо и пытавшихся уловить каждое сказанное нами слово.

— Все слышали? — громко спросила она. — Моя дочь умеет читать и писать, а еще Аяз с радостью ест ее еду!

И вполголоса мне:

— Накормить его в детстве была большая проблема. Когда были споры, кто лучше готовит, победительницей считалась та, у кого Аяз хотя бы согласится попробовать.

Я прыснула. Ни за что бы ни подумала, что мой муж такой неженка! Стоп! Я сейчас что, подумала о нём как о муже?