28

— О чем задумалась, голубка моя? — спросил Аяз, притягивая меня к себе. — Брось ты свои котлы, пойдем прогуляемся. Эмирэ присмотрит.

Прогуляться и правда стоит, пока я не начала есть себя поедом. Аяз хитрый. Не зря его змеем прозвали. Как он ловко всё устроил — и украл меня, и отца убедил, и своей сделал. Не для того ли он со мной спорил, чтобы я сама дала то, что ему нужно? Быстро же он догадался, что я упрямая и всё наоборот делаю. Не ласкою добивался, а коварством. Да я сама хороша — с радостью в его сети поплыла. На себя и сердиться стоит, не на него.

Степняк таскал меня от одного навеса к другому, скупая всё, на что глаз упадёт. Сорочки, пару новых шлепанцев, звонкие браслеты, серьги с искрящимися камнями, налобную ленту, расшитую речным жемчугом. Хотел, чтобы я полушубок овчинный примерила, но я заартачилась. Против моей воли глаз цеплялся за то, что раньше я замечать не хотела: за заплаты и грязь на шатрах, за объедки и кости, бросаемые прямо на землю, за натруженные, морщинистые руки степнячек, за высокомерие мужчин по отношению к своим женщинам.

Встретили мы и Тамана-дэ. Рядом с ним стояла какая-то молодая женщина — пока молодая — и, улыбаясь, что-то говорила ему, смело положив руку на плечо. Наученная горьким опытом, поинтересовалась у Аяза:

— Это его сестра? Племянница? Дочь?

— Нет, — сквозь зубы ответил Аяз. — Это не родственница.

Вот так. Сколь бы прекрасна не была Наймирэ, хан позволяет другим женщинам себя завлечь. Пусть между ними, возможно, и нет ничего больше, чем прикосновения и улыбки, но за Наймирэ мне больно, как за себя. Не заслужила она этого.

Сегодня Аяз говорит, что любит меня. А завтра его завлечет та, которая красивее, моложе и не такая упрямица, как я. А всю жизнь ловить внимание мужчины и жить лишь им одним — это не для меня. Я не степнячка. Я — леди Оберлинг. Девушка, к ногам которой пал сам король Галлии, известный своими высокими моральными принципами.

Лавка с кухонной утварью ненадолго развеселила меня. С хищной радостью вцепилась я в сковородку и со стонами восторга перебирала чашки и тарелки.

— А я-то покупаю ей драгоценности, — хохочет рядом Аяз. — А надо было сковородку! Вот я баран!

С сожалением я отхожу от лавки, впрочем, не выпуская из рук сковороду.

— Что же ты? — удивленно спрашивает степняк. — Давай купим чашки! И блюдо! И эти голубые тарелки — они же понравились тебе?

— Зачем? — пожимаю я плечами. — Куда я их поставлю? Сложу в подушку? У меня даже шкафа нет… Вот сковородка — это вещь!

Аяз замолк, о чем-то раздумывая, а я оглядывалась вокруг. Сколько народу! Я никогда не видела столько степных мужчин разом! Обычно в стане были одни женщины. И гостей я вроде не вижу. Что бы ни говорили, а никаких кнесов, кроме Василевского, я пока не встретила, может быть, они в толпе затерялись? А вот эта голова, возвышающаяся над толпой, мне определенно знакома, да-да!

— Герхард! — закричала я, дергая Аяза за рубаху. — Там Герхард!

— Я видел, — сдержанно ответил мне степняк. — И что с того?

— Как что? — удивилась я. — Он же наверняка меня ищет. Это же мой Герхард!

— Я запрещаю… — начал было Аяз, но я, уже не слушая его, бросилась вслед за огромным медведем.

Догнать его было непросто — уж очень много народу, и меня совершенно не видно и не слышно в толпе. Хорошо, что он — будто ель-великан среди березовой рощи! Добежала, дернула за рукав. Герхард повернулся и уставился на меня, словно на призрака.

— Будь я проклят, живая! — заревел он, стискивая меня в объятиях. — Виктория, слава богине!

Он вертел меня и осматривал со всех сторон, словно желал убедиться, что я не лишилась никаких частей тел. Оттащил в сторону, за шатры, чтобы никто не помешал, а там уже встряхнул за плечи так, что зубы клацнули.

— Что же ты наделала, девочка! — горестно сказал он. — Что же ты наделала!

— Я наделала? — неприятно удивилась я.

— А кто, я? Ты живая, здоровая, не в цепях — а кнес Градский там к государю ездил, испросил дозволения войско собрать. Еще немного, и на Степь войной пойдёт! Насилу его кнесы отговорили прямо в праздник напасть, когда никто не ждет! А ты тут развлекаешься!

— Почему сразу развлекаюсь? — помрачнела я.

— Одета по-ихнему, несчастной не выглядишь, — перечислил Герхард — И мужчиной пахнешь, сил нет. Я ведь так и знал, что это тот, из дилижанса, тебя украл. Или сама за ним пошла, признавайся? Да нет, ты, конечно, девка бедовая, но не подлая. Втихаря бы не сбежала!

— Руки от моей жены убери, — раздался сбоку свистящий шепот и щелчок кнута.

Мы обернулись.

— Аяз, ты чего? — удивилась я. — Это же мой оруженосец. Я же рассказывала.

— Да хоть славский государь, — выплюнул бледный и злой степняк, сжимающий в руке плеть. — Еще раз увижу, что он к тебе прикоснулся, я его убью. А тебя… тебя накажу. Ты моя, запомни это.

Герхард шустро отскочил, а я остолбенело смотрела на всегда ласкового и веселого мужа.

— Я не объяснил тебе, голубка моя, что убегать от мужа к чужому мужчине — не допустимо, — холодно сказал Аяз. — И только поэтому я тебя прощаю. Если это повторится хоть раз — будем разговаривать по-другому.

— Что-о-о? — возмутилась я, топнув ногой и поджигая в ярости траву вокруг. — ТЫ меня прощаешь? А не много ли ты на себя взял, драгоценный мой? Ты не забывай, я не ваша степная женщина, я не позволю на себя поднимать ни голос, ни тем более руку! Я леди Оберлинг, изволь считаться со мной!

— Я бы на твоем месте сейчас заткнулся, — прошептал Герхард. — Раньше надо было думать, что ты — леди Оберлинг. Не беси его еще больше.

Я поглядела на искаженное яростью лицо Аяза, на его гневно раздувающиеся ноздри и окаменевшую шею с пульсирующей веной на ней и аккуратно втянула огонь обратно. Сделалось страшно.

— Мы поговорим о твоем поведении позже, — тихо и спокойно сказал степняк. — Сейчас не время и не место.

И только теперь я увидела, до чего ж он похож на Тамана! Мне стало зябко, словно огонь, горящий внутри, вдруг спрятался и утих. Обхватила себя руками, поежилась. Нет, на Герхарда я теперь даже взглянуть боюсь!

Аяз усилием воли заставил себя успокоиться, его лицо разгладилось, расслабились плечи. Он подошел и приобнял меня— я вздрогнула и шарахнулась от него.

— Напугал? — тихо спросил он. — Прости, голубка. Я погорячился.

Погорячился? А в следующий раз он не сдержится и ударит меня? Возможно, и кнутом?

— Прости, — повторил он, гладя мое лицо холодными пальцами. — Я — ревнивый дурак.

Он попытался поцеловать меня, но я отвернулась, и его губы скользнули по щеке. Злость снова вспыхнула в его взгляде, и он, силой удерживая подбородок, прижался губами к моему рту.

— Не позорь меня, женщина, — прошептал Аяз. — Улыбайся, а не то завтра вся Степь будет говорить о том, что мы поссорились из-за галлийского медведя!

Я кивнула, перестав вырываться. Позволила ему поцеловать меня и даже изобразила на лице улыбку. Значит, я позорю его? Может, и так — откуда мне знать. Я не степнячка, я не знаю их обычаев и правил поведения. И что-то мне подсказывает — вряд ли захочу узнать. Нет, никогда мне не стать покорной рабыней мужчины!

— Иди в шатер к Эмирэ, — велел мне Аяз. — Я поговорю с Герхардом. Иди, там твой рис наверняка уже сварился. Все захотят его попробовать.

Я молча кивнула. Конечно, сварился. Да и плевать на него, на рис, на чай, на лепешки! Кому он нужен, этот рис?

Мой путь лежал мимо конной ярмарки. Я увидела среди лошадей Ведьму. Конечно, Аяз не собирался ее продавать. Ближе к вечеру должны были начаться скачки, и он хотел участвовать. Кобылка узнала меня, потянулась мордой к моим рукам. Решение пришло само собой. Отвязала поводья, проверила упряжь, повела лошадь за собой. Хватятся меня не сразу, где река, я представляю.

— Далеко собралась? — раздалось за спиной.

Я подскочила, сердце заколотилось так, что в груди стало больно. Всего лишь Наймирэ. Хвала богине, что не Аяз.

Обернулась, поглядела ей в глаза.

— На тебе лица нет, — сказала Наймирэ тихо. — Что случилось, Кегершен? Кто тебя обидел?

— Я сама себя обидела, — с горечью ответила я. — Размечталась о несбыточном.

— Я поговорю с Аязом, — кивнула женщина. — Прошу…. Дай ему шанс!

— У него было гораздо больше шансов, чем он заслуживает, — покачала головой я. — Не надо ни с кем разговаривать.

— Что бы он ни натворил, не уходи, не руби сгоряча, — попросила Наймирэ. — Он ведь с ума по тебе сходит. Если ты его хоть немного… если он тебе хоть чуточку нравится — останься. Ты ведь сама пожалеешь, если уйдешь!

Я молчала, колеблясь. Может, она и права. Может, мы оба погорячились. В конце концов, ничего страшного не произошло, просто не поняли друг друга. Да ведь коли догонит — мало мне не покажется. Страшно даже представить, что будет тогда.

Нехотя кивнула, опустив плечи.

— Наймирэ-тан… Наймирэ-нэ! Проводите меня до шатра, я, кажется, немного заблудилась.

Ярмарка потеряла для меня всякую прелесть. Множество народу толпилось у моего навеса — все хвалили рис. Он кончился как-то очень быстро, в то время, как другие поварихи громко нахваливали свои блюда и бросали в мою сторону злобные взгляды. Щеки уже болели от натужной улыбки. У ног бренчал целый мешок с монетами: оказывается, я не просто всех угощала, а торговала едой. Мой первый в жизни заработок! Отец бы мной гордился! Вернусь в Галлию, открою кафе. Назову его… как-нибудь назову. К примеру, «Кегершен». И плевать на брачные метки, кому какое дело до них! Буду готовить местные сладости и экзотические степные блюда.

Распродав всё до последней лепешки, мы с Наймирэ, активно мне помогавшей (скорее всего, она просто боялась оставить меня одну), отправились смотреть на скачки. Аяз примчался третьим, но расстроенным не выглядел. В другое время я бы с удовольствием поглазела на красивых полуголых юношей — на лошадях они были босыми, в одних лишь шальварах, больше похожих на исподнее бельё, да и скакали без седла, а после еще и всяческие трюки выделывали. Но приходилось то и дело загонять внутрь непрошенные слезы. Вопреки разуму, хотелось, чтобы Аяз просто подошел ко мне и крепко обнял — мне бы сразу стало легче.

И он действительно подошел.

— Злишься? — тихо спросил он.

— Нет, — так же тихо ответила я.

— Заплети мне волосы, мешают!

Я взяла у него из рук расческу и принялась приводить в порядок его шевелюру. Пыли в волосах было немеряно, и неудивительно — при скачках порой и всадников-то видно не было от взметавшейся из-под копыт земли и песка. И сам он был настолько грязный, что струйки пота оставляли следы на спине и груди. Я заплела ему тугую косу и перевязала кожаным шнурком.

— Поцелуй меня, — попросил он, обернувшись. — У меня в груди больно, когда ты так на меня смотришь. Подожди, я только лицо оботру.

— Как смотрю? — спросила я.

— Как вначале, — признался он. — Как на чужого. Поцелуй меня. Я хочу снова поверить, что ты моя.

Он обтерся рубашкой, но чище не стал — только пыль и пот по лицу размазал, а после стоял и долго сжимал меня в объятьях. Я чувствовала, как тугой холодный комок, стоящий в груди, начал медленно растворяться.

Да с каких это пор мне вообще стало важно, что он чувствует? С какого момента я перестала радоваться, задевая его злыми словами? Отчего я обуздала свои уста, отчего удерживаю слова, которые вертятся на языке — не из страха, а из-за нежелания причинить боль?

— Сейчас мой танец, голубка, — отпускает меня Аяз. — Смотри на меня. Не спускай глаз!

Да разве я отвожу глаза? Это ведь и не танец — демонстрация грации, ловкости и силы. Зрелище невероятной красоты и устрашения. Среди зрителей такая тишина, что слышно лишь дыхание людей и щелчки кнута. И какие бы движения степняк не делал, какие бы прыжки не совершал — он всегда находил мои глаза. Этот танец для меня.