29

Праздник продолжался, но у меня, непривычной к столь насыщенным событиям, уже подкашивались ноги. Я видела, что Аяз хочет еще биться на саблях, укрощать диких жеребцов, хочет пить вино, бочку с которым прикатили юноши. Ему по душе эта суматоха и толкотня, он горяч и полон хмельного задора, который он так долго сдерживал.

— Ты точно не хочешь, чтобы я с тобой пошел? — в очередной раз спрашивает он.

— Я вполне способна дойти до своего навеса самостоятельно, — в очередной раз заверила его я. — Мне просто нужно выпить чаю подальше от толпы.

— Нет, — покачал головой Аяз. — Пойдем вместе. Вдруг тебя кто-то обидит? Бес с ним, с праздником. Будет в моей жизни еще и не один.

— Оставайся и веселись, — вмешивается Наймирэ. — Я пойду с Кегершен. Мне всё равно уже пора к детям.

В Хумар-дане участвуют только взрослые. Дети и старики остаются в своих шатрах. Я опять забыла, что у Наймирэ — семеро детей в шатре. Конечно, трое — два сына и Эмирэ — почти самостоятельны, но младшему едва минуло три.

Мы медленно бредем по усыпанной объедками и мусором дорожке вдоль опустевших шатров и навесов. Здесь тихо — слышны только визги собак, которые подбирают кости и негромкие переругивания редких женщин, складывающих вещи, которым не нашлось покупателя. И это мне тоже не нравится: все мужчины там, на празднике. А их жены и дочери весь день торговали, да теперь не знают отдыха. И собаки здесь мелкие, невоспитанные и брехливые: никакого сравнения с нашими полными достоинства и стати борзыми и охотничьими гончими.

Под нашим навесом дремлет Эмирэ: она не осмелилась оставить вверенное ей хозяйство. Мне нестерпимо стыдно: пока я веселилась, она всё тут прибрала и даже помыла котлы. Девочка смущенно улыбается в ответ на мои благодарности, уверяя, что вовсе не устала: напротив, она встретилась с подругами и вдоволь наболталась.

— Я провожу дочь до шатра… на всякий случай, — говорит мне Наймирэ. — Она еще не умеет за себя постоять. Мало ли, какие люди тут бродят. Ты никуда… не уйдешь?

— Наймирэ-нэ, — говорю я, вытягивая гудящие ноги. — Я так устала, что даже если на меня наставят дуло аркебузы, я не двинусь с места. Идите и не волнуйтесь, я вас дождусь.

— Здесь тебя никто не тронет, Кегершен, — не отступает жена хана. — Тут кругом женщины, если что — не бойся кричать!

— Идите уже, Наймирэ-нэ, — вздыхаю я. — Кому я тут вообще нужна?

— Много кому, оказывается, нужна, — неожиданно появляется хан.

Он, видимо, не участвовал в забавах, лишь наблюдал — его одежда в образцовом порядке: ни складочки, ни пылинки. Он стаскивает с себя кафтан и накидывает на голые плечи супруги:

— Иди отдыхай, воробышек. Ты едва стоишь на ногах. Я побуду здесь, посторожу нашу Кегершен.

Вот как! Я и не заметила, что под ясными глазами женщины залегли темные тени, а сама она растирает плечи, будто замерзла, а он — заметил. Может быть, не такой уж он и плохой муж?

— А хотите кофе, Таман-дэ?

— А хочу, — соглашается хан, опускаясь на подушки и закрывая глаза. — И пожрать бы чего-нибудь!

— Вы голодны? — удивляюсь я.

Как можно остаться голодным на этом празднике жизни и изобилия?

— Голоден я был пару часов назад, — грустно отвечает Таман. — А сейчас я хочу жрать.

Я накладываю ему риса с мясом из заранее припрятанного котелка, вручаю ему миску и сажусь варить кофе.

— Ты очень вкусно готовишь, Виктория. Аязу повезло, — благодарит меня хан. — Я слышал, ты хотела сбежать сегодня? Что-то случилось?

— Ничего серьезного, — отмахиваюсь я. — Просто мы с Аязом немного не поняли друг друга. Всё в прошлом.

Сейчас мне кажется, что ситуация не стоит и выеденного яйца. Ну подумаешь, он вспылил — извинился же! Да и я хороша — зачем убежала?

— О, идут! — вздыхает Таман. — Я ж говорил — ты много кому нужна. Готовься.

Действительно, по дорожке к нам важно шествуют уже знакомые мне кнесы во главе с Василевским: здесь и Боровой, и его сыновья, и Орлинский с зятем, и еще несколько человек. Я подскакиваю на месте в волнении.

— Вот она, целая и невредимая, — объявляет Василевский, будто мое здоровье — это его заслуга. — Как видите, даже с брачными метками. И, что бы ни случилось ранее, сейчас она здесь по доброй воле!

Кнесы осматривают меня так внимательно, что мне становится неловко.

— Почти целая, — заявляет Боровой. — У нее косы были до земли!

— По вашим же обычаям срезали, — лениво замечает Таман.

— И где они?

— Косы? Я сжег. Знаю, что для ведовства и проклятий их можно употребить. Так что — сжег.

Я таких тонкостей не знала, и оттого испытываю благодарность к хану. И вообще с ним как-то… спокойно.

— Вы обещали, что степняки будут вести себя прилично, — бурчит Орловский. — А сами невест воруете. Что же это?

— Сын мой молод и горяч, — вздыхает хан. — Спору нет, поступок с его стороны гадкий. За это он наказан: я отстранил его от наследия. Ни он, ни его дети не будут у власти.

— Как будто ты в свое время не пытался проделать то же самое с Милославой, — насмешливо отвечает единственная среди кнесов женщина — высокая брюнетка в мужском платье. — Расходимся, господа. Поделом Градскому. За все его интриги аукнулось. Все же помнят, что он

дочку сначала Волчеку сосватал, потом за спиной жениха Таману пообещал, а затем и вовсе в Галлию отправил.

— Да, кнес Градский поступил скверно, — соглашается Боровой. — И дочку продал по большому счету, и людей зазря на смерть послал, и со Степью нас рассорил. За то и был государем наказан. Но вы ж его видели — он едва живой, за сердце хватается. Как бы не убило его наказание-то такое.

— И что ты предлагаешь? — вскинула брови женщина. — Украсть Викторию обратно? Не смеши меня. Скажем, что всё у девочки хорошо, правда, дитя? Ну заплатит хан виру. Ну позволит через пару лет деду на внучку поглядеть. Заплатишь, хан?

— Заплачу, куда деваться.

— Вот и ладушки. Темнеет уже. Давайте к дому двигать. Соглашения заключены, договоренности достигнуты, праздник плавно перешел в большую пьянку — что нам тут еще делать?

— Погоди, Ника, — одернул смелую женщину Орлинский. — Не спеши. Честно скажи, дитя, люб тебе твой муж? По доброй воле с ним легла, или силой взял? Может, уехать хочешь?

Я замерла. Вот он, мой шанс! Одно мое слово — и не удержит меня Аяз. Одно слово — и не будет больше шатров, глупых собак, косых взглядов. Не будет поцелуев под звездами. Погаснут глаза Аяза. Нахмурит тонкие брови Наймирэ. Оглянулась растерянно на хана.

— Война, — одними губами сказал Таман-дэ.

— По доброй воле остаюсь, — криво улыбнулась я. — Передайте деду, что всё хорошо.

Кнесса поглядела на меня как-то задумчиво, а остальные просто закивали. Моего слова им было достаточно.

Мы снова остались с ханом одни. Сказанные слова легли тяжестью на сердце. Принятое решение далось мне непросто. Я устало уткнулась лбом в колени. Хотелось спрятаться от всего мира и, может быть, даже поплакать.

— Хочешь уйти? — пристально глянул на меня хан. — Вернуть кнесов? Я думал, у вас всё сладилось. Послушай, Виктория… Я желаю тебе только добра. Не будет счастья с нелюбимым — всю жизнь мечтать о несбыточном будешь. Мне жаль Аяза, но лучше ему тебя отпустить сейчас, пока еще не поздно.

— Уже поздно, — глухо ответила я. — Брак… консумирован. Он, правда, меня ни к чему не принуждал.

— Если ты даже теперь хочешь уйти, — погладил меня по спине Таман. — То это конец. Иди. Не будет у вас семьи.

— Я не знаю, — простонала я. — Я ничего не понимаю! Когда он рядом — я хочу остаться. Но я никогда не думала, что моя жизнь сложится вот так!

— Тебе нужно время, — медленно сказал хан. — Я отправлю Аяза с посланием к Велеславу. Мне нужен новый торговый договор на глину и песок. Нужно купить древесины для строительства. Кому, как ни моему сыну, ехать? Тебе хватит двух недель?

— Хватит, — кивнула я. — Вот только… что делать мне?

— Будешь мне помогать, — усмехнулся Таман-дэ. — Для тебя работы много. Пришло время покупать и продавать.

Сказать, что Аязу не понравилось поручение отца — не сказать ничего. Я еще ни разу не видела его в такой ярости. Он не хотел уезжать. Кричал, что Таман мог бы ехать сам, что всё это может подождать, что немало других людей, которые могут заключать сделки от имени степного хана. Таман молча выслушал его дерзкие речи и невозмутимо напомнил, что Аяз не зря учился в университете — кто, как ни он, должен разбираться в строительных материалах? Кто, как ни первый сын, поедет с первым сыном Велеслава, государя славского, выбирать камень? А что до времени… после Хумар-дана появились деньги. Нужно их использовать с умом.

Аяз хмурился, гладил меня по лицу, сжимал в объятьях, обещал вернуться как можно быстрее. Он никак не хотел выпускать меня из своих рук.

— Я люблю тебя, — говорил он. — Голубка моя, прошу — не улетай. Я без тебя жить не смогу. Обещай, что я приеду, и ты будешь здесь.

— Ничего я тебе обещать не буду, — отвечала я. — Мучайся теперь.

— Ты такая жестокая, — простонал степняк, целуя меня. — Ты будешь скучать?

— Разве что самую малость, — притворно надувала я губы. — Уезжай уже. Сколько можно тянуть?

Он пристально вглядывался в мои глаза. Не знаю, что он там разглядел, но — отпустил и уехал.

Скучать я стала почти сразу же, как вернулась в шатер. Но тоска моя продлилась совсем недолго. Буквально через час после отъезда Аяза рядом с моим шатром появились два незнакомых мужчины и стали устанавливать еще один. Я, признаться, испугалась — что это получается? Неужели охранять меня вздумали? И только когда увидела знакомую фигуру, выдохнула. Герхард! Выходит, он не вернулся домой, а остался здесь? Вот же медведь упрямый!

— Какого беса ты здесь забыл, чудовище? — поинтересовалась я у медведя.

— Твой степняк попросил тебя охранять, — хмуро ответил Герхард. — Сказал, что одну оставлять боится, а кого-то чужого присылать в помощь — тебе будет неловко.

— Да что со мной тут будет? — удивилась я.

— Может, и ничего, — согласился мой охранник. — Зато я воды принесу, помогу, если потребуется. И вообще — спокойнее мне так. Хан не всегда за тобой присматривать сможет, а здесь тебе не все рады. У некоторых семей, вообще-то, на твоего супруга свои виды были.

Я пожала плечами — мне плевать. Он мой, пока я здесь. Пусть только попробуют хоть взглянуть в его сторону — пожалеют.

Ближе к полудню к моему шатру принесли небольшой стол — тот самый, что стоял в шатре у хана. Сам хан явился с кипой бумаг.

— Вот смотри, Кегершен, — на полном серьезе заявил он. — Здесь договора с кнесами. У Василевского мы покупаем льняное масло. У Борового — яблоки, картофель, лук, морковь. У

Синициных мы всегда брали пшеницу и овес, но в этом году я хочу взять вдвое меньше. У нас есть рис и своя пшеница, надо рассчитать, хватит ли. У нас засеяно…

И он принялся рассказывать, какая площадь пшеницы в этом году, какой урожай был в прошлом, какую часть он планирует заменить на рис… Всё это было чрезвычайно интересно, мы просидели с ним за расчетами до самой темноты, забыв про обед и ужин. Герхард, ворча, сварил овощи с мясом и потребовал, чтобы я поела.

По ночам я почти не спала — мне не хватало рук, гладящих меня по волосам, плеча, на котором я привыкла засыпать, мне было тоскливо. Много раз я ловила себя на том, что хочу рассказать что-то Аязу — и одергиваю себя. Я хотела быть с ним. Он делал меня сильной. Рядом с ним я чувствовала себя живой.

Зато дни пролетали как сон: утром являлся хан с расчетами, мы пили кофе и занимались документами. К обеду появлялась Наймирэ с дочерью, а с ней и еще несколько женщин. Они приносили с собой бумагу и перья — учились писать. Через три дня нас стало больше: когда к шатру подъехала знакомая всадница в сопровождении двух каких-то помятых степняков, я глазам не поверила.