30

Девушка в традиционной мужской одежде — рубахе, широких портках и сапогах — ловко спрыгнула с лошади и спокойно направилась к нам. Я сидела с книгой в руках, вокруг кружком — десяток девочек и женщин. Герхард возле очага варил похлебку на всех. Я подскочила радостно — Людмилку я любила и была счастлива ее видеть. Но девушка обошла наш кружок стороной, будто бы не заметив меня, и направилось прямиком к Герхарду, который, завидев ее, выпрямился.

Медведь заулыбался, раскинул руки… А девушка со всей силы ударила его кулаком в лицо. Герхард, явно этого не ожидавший, пошатнулся и с возмущением взревел:

— За что?

— Ты меня соблазнил?

— Кто, я? — страшно изумился Герхард. — Ну…

— Ты жениться обещал, щучий потрох? — не отступала белокосая воительница. — Говори, да или нет?

— Обещал, — растерянно подтвердил мужчина.

— А потом сбежал в кусты? — хладнокровно уточнила Людмила.

— Да не бежал я никуда, — оправдывался медведь. — Я поехал к степнякам, я же тебе говорил! А здесь Виктория нашлась. Вот я и присматриваю за ней!

— Серьезно? — подбоченилась девушка. — Вторую неделю? И больше присмотреть некому?

— У нее муж уехал.

— О, Ви, ты замуж вышла? — вскинула брови сестрица, поворачиваясь ко мне. — И твой…гм… жених не сбежал от тебя? Не тянул время? Не придумывал глупые отговорки?

— Людмила! — взвыл Герхард. — Перестань!

— Заткнись, я не с тобой разговариваю, — фыркнула девушка. — Я жду ответа от Виктории. Ты уже всё сказал, что хотел!

— Мой жених сразу женился, — вздохнула я, сдерживая смех. — Моего мнения он не спрашивал.

— Да я женюсь! — заорал Герхард, хватая Людмилку в охапку. — Женюсь, слышишь! Хочешь, прямо сейчас женюсь?

— Хочу! — вскинула подбородок девушка. — Так ты ж опять меня дуришь!

— Я хотел как полагается, — сердито ответил медведь. — С платьем, с родителями, в храме. Но раз ты такого мнения обо мне… Наймирэ-тан, ваш муж же обладает властью заключать брачные союзы?

Я задумчиво поглядела на свои ладони: знамо, обладает. Иначе бы брачные метки не появились бы.

— Обладает, — поджимая губы и пряча улыбку, ответила Наймирэ. — Чужеземцев он пока не женил, но не думаю, что есть разница.

— А он сейчас в стане?

— Сейчас да.

— В таком случае, пошли, — Герхард схватил свою «невесту» за руку и потащил в сторону стана.

Людмилка и не сопротивлялась, только ногами бодро перебирала. Мы с женщинами переглянулись и побежали вслед за ними: в степи подобный цирк был очень редко. Вслед за нами порысили степняки, сопровождавшие Людмилу: они вполголоса объясняли что-то Наймирэ, размахивая руками. Я лишь услышала, что моя подруга была очень убедительна, и молодым людям, не рискнувшим поднять руку на внучку кнеса Градского, здорово досталось.

Таман уже сам шел нам навстречу: всё же его известили о прибытии гостьи, вот только он еще не знал, с чем связан столь странный визит. Людям кнеса Градского было запрещено находиться в его владениях, но в последнее время правила стремительно менялись: одна внучка уже жила здесь с весны, после этого к ней присоединился чужак из Галлии; вот и вторую внучку впустили, хоть и под конвоем. Тем более, запреты распространялись только на мужчин: разве кто мог подумать, что девица в одиночку в Степь сунется?

Лицо хана, как всегда, равнодушно: по узким глазам не поймешь, злится он или нет; но я уже немного узнала его. Нет в теле ни напряжения, ни стремительности, руки скрещены на груди — значит, ему скорее весело. Даже с высоты своего роста он ухитряется глядеть на Герхарда снисходительно, будто на нашкодившего щенка, но мой охранник не из тех, кто смущается.

— Таман-тан, пожените нас, — без всяких вступлений требует галлиец.

От такого заявления даже у всегда невозмутимого хана ползут брови вверх.

— Это так срочно? — удивленно спрашивает он.

— Срочно, — кивает Герхард. — Я, знаете ли, обещал.

— А почему я? — не понимает степной хан. — У вас же свои жрецы.

— Вы ближе.

— И какая причина этой срочности? Девушка беременна?

— Нет! — в один голос восклицают Людмила и Герхард.

— Родители против?

— Нет, — раздумчиво отвечает Людмила. — Отец против не будет.

— Я ее соблазнил и хочу поступить как честный мужчина, — заявляет Герхард.

— Как честный мужчина, ты должен пойти к ее отцу, а не ко мне.

— К нему я схожу потом, — махнул рукой мой охранник. — И по славским обычаям свадьбу сыграем, и по галлийским еще. Главное, пожените нас сейчас, и все будут счастливы. Особенно я сегодня ночью.

Я ахнула от такого заявления, Людмилка залилась краской, потупилась, но возражать не стала. Конечно, зная Герхарда, я даже думать не буду, кто кого соблазнил: если бы девушка ждала от него первого шага — дождалась бы аккурат к тридцатилетию. Однако Людмила на него хорошо влияет: вон он какой дерзкий стал!

— Девушка согласна? — спросил хан у моей кузины.

— А разве это важно? — с невинным видом спросила я. — Я слышала, что мнения женщины никто не спрашивает!

— Так Герхард и не мой сын, — с весельем в голосе ответил Таман. — И потом — поздно уже конюшню закрывать, коли лошадь убежала. Так девушка согласна?

— Согласна! — твердо ответила Людмила, вздернув подбородок.

— Своей властью, как хан и владелец этой земли, я отдаю Людмилу в супруги Герхарда. Отныне он отвечает за ее жизнь и все поступки, должен заботиться о ней и о рожденных ей детях. Куда муж — туда и жена. Пусть будут их кони быстры, шатер крепок, а ночи светлы.

Герхард по галлийскому обычаю крепко поцеловал теперь уже жену в губы, а она лишь пискнула.

— Время праздновать! — хлопнула в ладоши Наймирэ. — Чем больше пир, тем больше богатства и детей будет в шатре.

— У меня вообще никакого пира не было, — прошептала я. — Обидно.

Тем временем женщины действительно затеяли праздник — выкатили большой котел, в котором собрались варить традиционную баранину, где-то вдалеке закололи ягненка, начали стелить на землю ковер, на который выставляли всё, что было в домах. Кто-то заиграл на свирели. Женщины надели нарядную одежду и достали бубны. На голову Людмилы надели серебряный обруч со звенящими подвесками, на бедра повязали яркую шаль с золотыми кистями. На белых руках нарисовали ритуальные узоры хной, подвели глаза и светлые брови черной краской, отчего взгляд вдруг стал загадочным и глубоким.

Вернувшиеся с работ мужчины выкатили откуда-то бочку с вином. Зазвенели серебряные кубки, понесся запах мяса, свежих лепешек и специй. Женщин усадили на один край ковра, мужчин — на другой, и только новоиспеченные супруги сидели рядом, трогательно краснея (оба) от довольно фривольных пожеланий жизни «сладкой как кускус и острой, как перец». Герхард в супружеской постели, оказывается, должен быть неутомимым, как самый выносливый конь, а Людмилка — податлива и покорна, как глина.

То и дело кто-то не выдерживал и пускался в пляс — сначала мужчины, потом вышли и женщины. Пользуясь суматохой, я ускользнула между шатрами и вернулась к себе. Здесь всё еще лежали брошенные книги, бумага и перья, булькало на очаге забытое мясо — хорошо, что огонь почти погас. Недалеко, вяло пощипывая траву, гуляла Людмилкина лошадь. Острое желание уехать отсюда в очередной раз охватило меня — не потому, что я действительно хотела покинуть Степь. Нет, я вдруг ощутила, что всего лишь трофей в жизни Аяза. У меня не будет и такой свадьбы; не будет ни белого, ни красного, как то принято в Славии, платья. Не будет гостей и родителей рядом, не будет пира. Даже брачной ночи — и той не будет.

Другого мужа я уже не хотела, даже помыслить не могла, что кроме Аяза, кто-то может ко мне прикоснуться. Кроме того, я чувствовала, что он меня не отпустит и найдет, даже если я уйду. И… мне его не хватало. Он умел меня слышать. Вот только я уже поняла, что тот Аяз, которого знаю я, и тот, который настоящий — это разные люди. Некстати вспомнилось, что его кнут — это не просто элемент красивого танца. Он уложил десяток бандитов в одиночку. От воспоминаний меня неожиданно затрясло, по телу прокатилась волна липкой слабости. Я присела, задыхаясь. Что со мной? Неужели я что-то не то съела на чужой свадьбе? Но слабость ушла, и я успокоилась. В конце концов, Аяз ни разу не причинил мне вреда. Даже если он страшен для врагов — что мне с того? Мой отец — герой войны с Франкией. Он убивал и не раз. Я же его не боюсь. И мама тоже не боится.

--

Прошло две недели, а Аяз так и не вернулся. Я начала волноваться. Что могло его задержать? А если с ним что-то случилось? А если он… нашел себе другую? Так же как меня — захотел и заполучил.

Герхард с Людмилой меня откровенно раздражали: они противно улыбались друг другу, миловались, когда думали, что я не вижу, и утром выглядели сонными, но счастливыми. Мне было обидно — у меня-то лишь одна ночь и случилась. А так хотелось понять — не привиделась ли мне она? Действительно ли супружеская близость — такое счастье, как я запомнила? Впрочем, судя по довольной роже медведя — действительно, так и есть.

Несколько раз я спрашивала хана, где же его сын, но он только пожимал плечами: строительные материалы — дело такое, что Аяз мог и задержаться. Задержаться! Я понимаю, на день-два! Но не на седьмицу же! И когда, наконец, я завидела вдалеке маленький силуэт всадника, сердце вдруг заколотилась о ребра с такой силой, что в глазах потемнело. Снова на меня накатила слабость, подгибающая колени. Вдруг затошнило от волнения и страха. Вот сейчас он приблизится — и что я ему скажу? Неужели он не поймет, что раз я здесь и жду его — то теперь точно никуда не денусь? Потому что сказать о своих чувствах словами я точно не смогу.

Всадник не торопился, и я вдруг поняла, что произошло что-то нехорошее. Разлюбил? Изменил? Встретил другую? Что могло произойти за три недели? Сжала руки в кулаки и вскинула голову. Я леди Оберлинг. Что бы ни случилось — унижаться не буду.

Аяз медленно подъехал, расседлал лошадь, обнял ее и что-то прошептал в ухо, отчего Ведьма фыркнула, махнула хвостом и самостоятельно потрусила к пасущемуся недалеко от стана стаду. Не глядя на меня, мой супруг пошел к бочке, зачерпнул воды деревянным ковшом и жадно напился, не замечая, что вода льется на белую рубашку с кружевами на рукавах и светлый, расшитый цветами жилет. Я молча ждала, не решаясь заговорить. Когда он, наконец, изволил заметить меня, я по-настоящему испугалась — мне вдруг показалось, что это совершенно чужой человек.

Не спуская глаз с моего лица, муж медленно расстегнул жилетку, развязал завязки манжет, распустил ворот белоснежной франкской рубашки. Стянув жилет, отшвырнул его куда-то в сторону, принялся вытаскивать рубашку из брюк. Я сглотнула, чувствуя, как одного взгляда на его смуглое гладкое тело, на напрягшиеся мышцы живота, на сильные руки и плечи, по моему телу прошлась горячая волна. Он подошел ко мне почти вплотную; никакого постороннего запаха на нем не было. Он пах солнцем, пылью и потом.

— Это правда? — безжизненным голосом спросил он.

— Что правда? — растерялась я.

— Правда, что ты была любовницей Эстебана?

Кровь отхлынула от моего лица, я почувствовала, как похолодели руки и сдавило грудь. Аяз внимательно разглядывал меня и, наконец, заключил:12727c

— Значит, правда.

Я вскинула голову горделиво: даже если и была, то что из того?

— Не любовницей, а возлюбленной, — спокойно ответила я. — Это совершенно разные вещи.

И не в силах видеть его гневные глаза, развернулась и ушла в шатер, лишь чуточку пошатнувшись от внезапного головокружения. Опустилась на подушки без сил, обхватила себя руками, усмиряя охватившую тело дрожь. Отчего же мне так плохо, так больно? Отчего же в груди жжет не огнем — холодом? Словно сквозь пелену я слышала, как он сдавленно ругается там, за тонкой войлочной стеной, как с глухим стуком ударился об землю котелок, как выплеснулось на тело ведро воды.

Он зашел в шатер полуголый, в мокрых штанах, отодвигая босой ногой подушки и сел ко мне спиной. От мокрых волос по плечам и пояснице стекали капли воды, которые мне нестерпимо хотелось поймать пальцами. Я даже засунула руки под бедра, чтобы они не зудели от этого желания.

— Расскажешь? — глухо спросил Аяз.

— Не о чем рассказывать, — тихо и жалобно ответила я. — Он мне нравился, очень. Я была им увлечена. А он меня любил.

— И вы?..

— Пара поцелуев, не более того.

— И вас не застали в постели?

— Что? — взвилась я. — Какой еще постели? Ты же знаешь — я была невинна!

— Мало ли, — неуверенно пробормотал он. — Есть разные способы.

— Расскажешь? — прищурилась я.

Он тихо усмехнулся, и я увидела, как расслабляются напряженные плечи.

— Расскажу. И покажу. Ты меня не обманываешь, Вики? — он обернулся, и я увидела в его глазах искреннюю боль. — Я не перенесу, если ты будешь любить кого-то, кроме меня.

— Хочешь правды? Слушай, — посмотрела я в его глаза. — Ничего не было. Ничего серьезного. Не потому, что я не хотела — он не захотел. Пощадил меня.

— Я не пощадил, — прошептал Аяз, глядя на меня даже испуганно.

— Тебе я была нужна, — ответила я. — Ему, стало быть, нет.

Прости меня, Эстебан, ты все равно не сможешь оправдаться. Я знаю, что ты по-настоящему любил меня — может быть, даже больше, чем этот молодой узкоглазый мужчина, сидящий рядом с потерянным видом. Степняк-то больше думает о себе. А ты думал, как будет лучше мне.

— Мне было больно, — тихо признался Аяз. — До этого я не знал, что любовь причиняет боль. Я решил, что ты всё равно станешь моей, что у меня хватит любви на двоих… И ни разу не задумался о том, что ты можешь любить другого.

Для меня его слова были чем-то предельно искренним. Словно я заглянула прямо в душу своего супруга. Он протянул ко мне руку, и я подползла к нему. Он перетащил меня к себе на колени и крепко прижал к груди. Я чувствовала, как колотится его сердце, как дрожат руки, сжимающие мои плечи.

— Ты скучала? — спросил он, уткнувшись в мои волосы. — Скажи мне, что ты скучала.

— Я же здесь, — тихо ответила я. — Хотя не однажды могла сбежать. Разве этого мало?

— Мало! — выкрикнул Аяз. — Мне вообще тебя мало!

Он сжал моё лицо руками и принялся целовать — жадно, лихорадочно, горячо. Кусал мои губы, зарывался пальцами в волосы, развернув, усадил на себя — чтобы удержать равновесие, пришлось обвить его талию ногами. Я тоже сжимала влажные плечи и скользила вспухшими губами по его чуть колючим щекам, целовала шершавые пальцы, запрокидывала голову, подставляя шею под горячий рот.

— Хочу тебя, — шептал он мне на ухо, и я загоралась от этих слов. — Никому не отдам, будь он хоть трижды король. Ты моя.

— Я твоя, — соглашалась я, расстегивая ремень его узких по франкской моде брюк.

Внезапный солнечный свет, заливший шатер, застал нас врасплох. Кого еще бесы принесли?