36

Леди Милослава Оберлинг почти не изменилась с тех пор, как я видела ее последний раз. Только, кажется, под светлыми глазами залегли синие тени и в волосах появилась седая прядь.

— Матушка! — всплеснула руками я и слетела с лестницы, будто птица. — Мамочка!

Она и вправду была здесь: настоящая, живая, теплая. Она прижимала меня к себе изо всех сил, так что кости у меня хрустели: будто мы, как в детстве, играли в игру, кто кого любит крепче. Мама гладила меня по волосам и плакала, что-то бормоча.

— Ох, Ви, — мама, утирая слёзы, отстранилась. — Покажи ладони.

Я со вздохом повернула руки. Аяз смотрел на нас с нескрываемой тревогой во взгляде.

— Змея? — удивилась леди Оберлинг. — Как же так?

— Хитрый очень, — пояснила я. — Его называют Кимак — змей.

— Не поэтому, — хмуро поправил меня Аяз. — Змея — во всех народах символ лекарей.

— Во всяком случае он женился на тебе, прежде, чем… Он взял тебя силой?

Я почувствовала, как щеки заливаются краской. Наверное, это я его… ну пусть не взяла силой, а соблазнила.

— Нет, мам, — опустив глаза, прошептала я. — Аяз не сделал ничего такого, чего я бы не хотела.

— Почему не написала? — выдохнула мама. — Я чуть с ума не сошла.

— Написала, — ответила я. — На Хумар-дане передала с Василевским. Наверное, он отослал письмо.

— Хумар-дан? Это когда было?

— Почти четыре седьмицы назад, — подал голос Аяз.

— Наверное, мы с письмом разминулись. Что ж, хотя бы отца оно успокоит. Ведь успокоит, Ви, правда?

— Не уверена, — мрачно ответила я. — Скорее, приведёт в ярость. Ты же знаешь, как он относился к моим ухажерам.

— Мда. Боюсь, замок придется ремонтировать. Молодой человек! Вы, кажется, сказали, что мой багаж прибудет следом. Может быть, вы дадите мне переговорить с дочерью наедине, а сами узнаете, что с сундуком?

— Нет, не дам, — спокойно ответил Аяз. — Я хочу быть уверенным, что вы не начнете ее убеждать уехать прямо сейчас.

— Ты хочешь уехать? — с любопытством спросила мама.

Я поглядела на мужа. Его лицо совершенно невозмутимо, но глаза тревожно расширены и дыхание затаил.

— Не сегодня, — тихо отвечаю я. — И тебе надо отдохнуть. Здесь есть водопровод, представляешь! Я сейчас принесу чистое полотно. Ты, наверное, голодная?

— Как рысь, — усмехнулась Милослава. — А неплохой у тебя дом, только маленький. Впрочем, дом — куда лучше чем шатёр.

— Мам, а папа… он не захотел приехать? — замирая, спросила я.

— А папа в ссылке, — пожала плечами леди Оберлинг. — Его на заставе развернули. Король гневаться изволит. Бедный мой замок Нефф! Макс вместе с близнецами разнесёт его напрочь.

— Зато новый ремонт сделаете, — утешила я маму. — Панели замените, мебель новую купите, по последней моде.

— И то верно.

Я повела маму в уборную — совсем небольшую, но удобную. Погрела ей воду в большой бочке и принесла чистую сорочку, шальвары и елек. Оставила ее там, а сама вышла к мужу.

Он стоял на том же месте, где и был, уставившись в одну точку. Вид у него был какой-то странный.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — прямо спросила я.

При матери не решилась: а вдруг не хочет?

— Ты носишь моего ребенка, — пожал плечами он. — Я не отпущу тебя.

Он будто с трудом оторвался от стены, прошел мимо меня в кухню и загрохотал сковородой, а я, зажав рот, чтобы не завыть от холода в груди, сползла вниз по стенке. Не плакать, не плакать! Мама обязательно заметит покрасневшие глаза, и тогда она непременно разругается с Аязом. Запрокинула голову, загоняя слёзы обратно. С кухни раздался грохот — Аяз, кажется, что-то уронил. Или швырнул на пол. Но у меня не было ни сил, ни желания проверять.

Сколько я себя помню — такая пустота внутри, когда я не чувствовала свой огонь, была у меня лишь однажды — когда отец едва не подрался с его величеством. Здесь же я училась жить с еле тлеющим пламенем, а сегодня я его и вовсе не чувствовала.

Вышедшая из ванны мать немедленно поняла, что со мной что-то не так, и буднично заявила:

— Я его убью.

— Не надо, — испугавшись, вскочила я. — Он ни при чем. Это я виновата. Я сама во всем виновата.

— Расскажи мне, — попросила Милослава. — Я хочу всё знать.

Мама заплела в косу мокрые волосы, бросив печальный взгляд на мою шевелюру.

— Сначала ужин, — строго сказала я. — Такие разговоры на голодный желудок не ведутся.

— Мне в горло кусок не полезет, — со смешком призналась мать. — Тем более, знаешь… эта степная пища — полное дерьмо.

Я вытаращила глаза на мать, не веря ушам.

— Ну у меня блинчики… были. Если Аяз что-то оставил. Я сама готовлю.

— Блинчики? — недоверчиво поглядела на меня леди Оберлинг. — Ох! Ты сама готовишь? И стираешь? И полы моешь?

— Ну положим, полы я пока ни разу не мыла, — призналась я. — И как-то желания нет.

— Ох, я не этого хотела для тебя, милая. С твоим происхождением и образованием тебе нужно блистать на балах и званых вечерах, а не быть прачкой и кухаркой в одном лице.

Аяз, услышав эти слова, застыл с блинчиком в руке.

О богиня — я совершенно не желаю поссорить мать и мужа! Напротив, я хочу, чтобы мама увидела в степняке того человека, которого вижу я.

Дальнейшая трапеза прошла в совершенном молчании, причем мама ела с завидным аппетитом. От ее пристальных и строгих взглядов Аяз, в конце концов, не выдержал и, пробормотав что-то про багаж, исчез.

— А теперь рассказывай, — сказала мама.

— Я даже не знаю, с чего начать…

— Начни с главного, — потребовала мама, наливая себе чай в красивущую фарфоровую чашку с ярко-синими геометрическими узорами (соседка утром подарила).

— Я беременна.

Чашка выпала из маминых рук и со звоном разбилась об пол.

— Не этого я ожидала, — задумчиво произнесла Милослава, внимательно наблюдая, как по полу разливается пятно. — По тебе не заметно. И как скоро я стану бабушкой?

— Месяцев через восемь, — вздохнула я.

— Он точно тебя не принуждал?

— Точно.

— Тогда какого беса тут происходит? — неожиданно стукнула кулаком по столу мать. — Почему вы оба выглядите так, как будто в доме покойник? Где любовь и радость? Я же вижу, как ты на него смотришь!

— Это сложно… — уронила лицо в ладони я. — Я всё испортила, мама. Всё-всё. Как обычно.

Я рассказала ей и про сгоревший шатер, и про звездные ночи над степью, и грозу, и про то, как ловко Аяз управляется с кнутом… про поцелуи во тьме шатра, про Тамана-дэ и красавицу Наймирэ… И про то, какими словами я сообщила Аязу про ребенка.

Мать долго смотрела на меня.

— Ты его любишь?

Я опустила голову, зажмурилась и кивнула.

— Что он тебя любит, это ясно. Что мешает вам просто поговорить? Тебе язык для чего дан — чтобы целоваться? О богиня! Ты же умная девочка, Ви! Просто открой рот и скажи ему, что он тебе нужен!

— Я не могу, — простонала я. — Я трусиха! А вдруг он снова скажет, что разлюбил?

— Он мне показался хорошим парнем, Ви. Но если уж совсем не можешь, есть еще один выход.

— Какой? — с надеждой подняла я глаза.

— Соблазни его. И не надо на меня так смотреть! Вы муж и жена! Всё, что происходит в спальне по обоюдному согласию — хорошо и правильно. А спать порознь — это путь в никуда. Знаешь, если он тебя любит — не устоит. После… гм… ночи любви все разногласия становятся незначительными. Запомни это, и тогда проблем в твоей семейной жизни будет гораздо меньше.

— Я бы предпочла, чтобы он меня соблазнял, — вздохнула я.

— Успеется еще. Он и так сделал всё, что мог. Целый месяц жить с тобой в одном маленьком шатре, терпеть твои капризы и сдерживать свою страсть — редкий мужчина так сумеет.

— Мам…

— Что еще?

— Спасибо. Кстати, ты помнишь Айшу?

— Оракула? Богиня, она еще жива?

— Она живет в соседнем доме… — я тщательно протерла стол и чашки и убрала осколки с пола. — В общем ты не могла бы завтра сходить к ней в гости… а может даже и переночевать…

Милослава рассмеялась.

— Спасибо, что только завтра. Сегодня я уже никуда не пойду. Покажи мне, где я могу упасть и уснуть?

За окном громыхнуло. Мягко зашелестел дождь. Я обеспокоенно выглянула в окно: Аяз так и не вернулся. Мама уснула практически сразу же, а я всё сидела на кухне и ждала.

Наконец тихо скрипнула дверь, и в дом ввалился мокрый насквозь Аяз, тащивший большой сундук.

— Твою мать, Виктория, — выругался он, увидев меня. — В смысле, вот сундук твоей матери. Надеюсь, там что-то действительно ценное.

Я молча принесла ему полотно и сухие шальвары. Степняк так замерз, что у него зубы стучали. Он даже не постеснялся раздеться в моем присутствии донага — куда там, мгновенно сбросил с себя мокрые вещи. Я собрала их и кинула на пол в уборной: завтра разберусь.

— Сегодня ты спишь со мной, и это не обсуждается, — строго сказала я. — Не вздумай меня позорить при матери. В Галлии принято, чтобы супруги ночевали в одной спальне.

— Врешь ты всё, — пробормотал Аяз. — Но сегодня у меня нет сил с тобой спорить. В одной так в одной.

Он поднялся наверх и упал в подушки, натянув на плечи стеганное покрывало. Я, немного подумав, разделась до сорочки и легла рядом. Он всё ещё дрожал — лишь бы не простыл. Завтра сделаю ему чай с лимоном.

— Ничего личного, Аяз, но я — огненный маг, — прошептала я. — А ты замерз. Я могу тебя согреть.

И с уверенностью, которой вовсе не ощущала, я откинула одеяло и прижалась к нему всем телом. В груди затеплился маленький огонёк. Немного помедлив, он обхватил меня ледяными руками. Я зашипела сквозь зубы, но придвинулись еще ближе. Уткнулась носом в основание шеи — я ведь так и не укусила его. Побоялась. А между тем что-то дикое и хмельное внутри меня требовало немедленно заявить на него свои права.

— Ты как печка, — прошептал он. — Вся пылаешь.

Вместо ответа я потянулась к его губам, благо поза располагала. Невольно подумалось, что отбиваться он не будет: побоится леди Оберлинг разбудить. Провела языком по сомкнутым губам, потянула зубами, поймала судорожный выдох.

— Угомонись, Виктория, — попытался он убрать мои руки. — Зачем ты это делаешь? Сегодня не полнолуние…

За эти слова я укусила его в плечо — сильно, хоть и не до крови.

— Послушай, я не хотел тебя обидеть. Вики, ну прости. Хочешь уехать — уезжай. Но ребенка я всё равно заберу.

— Еще одно слово, и я откушу тебе нос, — пригрозила я. — Я всё-таки оборотень, не забывай.

— Виктория, не дури…

Ах так! Сам напросился! И уже без всякой робости впилась зубами в основание шеи и заурчала от нахлынувшего облегчения. Аяз зашипел сквозь зубы: ему явно не понравилось. Я лизнула место укуса раз, другой… И внезапно он перекатился на меня, придавив к подушкам и задрав сорочку до самой шеи.

— Прости, голубка, но ты нарвалась, — пробормотал он. — Я сдерживался как мог, но моё терпение на исходе.

— А тебя кто-то просил сдерживаться? — шепнула ему прямо в ухо я и прикусила за мочку.

Внутри полыхал такой огонь, что грозил спалить весь город, да только я уже умела с ним управляться. Больше всего я боялась, что Аяз передумает в последний момент, откажется от меня, сбежит, и потому цеплялась за его плечи и прижималась всем телом. Но степняк даже не думал ускользать, напротив, стискивал меня в объятьях едва ли не до боли, жадно целуя, и рвано дышал в ухо, вжимая меня в подушки.

Кажется, он действительно долго терпел, потому что никак не мог остановиться, и уснули мы только под утро.

Проснулась я одна, подскочила всполошенно, накинув халат, вылетела на лестницу.

Мама с Аязом пили кофе в кухне и мирно беседовали. Я выдохнула и поплелась одеваться.

Леди Милослава была уже в платье, а не в смешно смотрящихся на ее длинных ногах шальварах. Меня всегда поражало ее умение оставаться леди до кончиков ногтей при любых обстоятельствах. И волосы красиво заплетены, и голубое муслиновое платье почти не помято: а ведь у меня утюга отродясь не было.

А еще кухня сверкает чистотой: вымыты пол, стены и плита. Стол выскоблен добела. Мама есть мама — не терпит ни малейшей неряшливости.

— Хороший у меня зять, Ви, — отсалютовала она мне чашкой. — Умный. Только по-галлийски не разговаривает, но это не страшно. Зато он архитектор. И лекарь. Потрясающе!

— А еще он сын степного хана, — усмехнулась я.

— У каждого свои недостатки, — сухо ответила мама. — Он хотя бы на него не похож.

— Да, — согласилась я. — Внешне Аяз похож на Наймирэ.

— Наймирэ — красавица, — кивнула Милослава. — И умница. Кстати, Ви, а как вышло, что Герхард тебя не уберёг? Он вообще живой? Как я теперь его отцу в глаза смотреть буду?

— Мам, понимаешь… мы с Людмилкой его в погребе тогда заперли… Но он меня искал. Просто в Степь до Хумар-дана проникнуть очень сложно…

— Кто такая Людмилка? — мгновенно уловила суть мама.

— Старшая Волчек. Ах да! Тетка Святослава просила тебе кланяться… И чтобы ты перед богиней ее простила. Еще надеется сына родить.

— Да батюшки, лет-то ей уже… А, тридцать пять всего… ну дай богиня ей наследника. Мне-то не горячо — не холодно. Прощаю и ее, и Волчека. Да я вообще всех прощаю. В конце концов, жизнь у меня сложилась как нельзя лучше.