39-2. Наймирэ

Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.

— Дура, — оттолкнул он ее. — Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.

Нет, она не ошиблась в нем. Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя, и это осознание кружило голову куда больше, чем взгляды и прикосновения.

— Ты будешь жалеть? — с грустной улыбкой спросила Милослава.

— Я? — вскинул брови хан. — Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.

— Я сейчас сойду с ума! — схватилась за голову женщина. — Я не понимаю тебя, не понимаю себя!

Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке — не сильно, но ощутимо.

— Так легче? — зло спросил он. — Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?

Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.

— Так гораздо лучше, — звонко сказала она. — Спасибо.

--

Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.

Милослава смотрела на человека, которого когда-то любила, и понимала: всё кончилось. Она испытывала к нему лишь щемящую нежность: как к своим сыновьям. Женщина и без того лелеяла свои воспоминания слишком долго: пожалуй, до того момента, как решилась на второго ребенка. А во время второй беременности леди Оберлинг до боли внутри, до умопомрачения влюбилась в собственного мужа. Она даже не представляла, что умеет так — ловить взгляды, таять от ласкового слова, просто быть счастливой оттого, что сидит рядом с ним.

И это чувство не ушло с рождением детей. Напротив, Макс открылся с новой стороны. Он не считал, что детьми должны заниматься няньки. Нет, он не спал ночами, качая на руках сразу двоих младенцев. Он заставлял жену есть, спать и гулять — в одиночестве или с Викторией. Он настоял, чтобы в замке была кормилица, хотя Милослава очень сопротивлялась: ей казалось, что хорошая мать должна вскармливать своих детей сама. Но выкормить двоих за раз у нее не вышло, и она была благодарна предусмотрительности Максимилиана. И вообще, его спокойствие уравновешивало ее вечные переживания.

В свою очередь леди Оберлинг стала его якорем при взрывах, которые у него бывали совсем не редко. Такой уж он человек — будто вода в кастрюле. Молчит, улыбается, спокойно разговаривает- а потом пар свистит, крышка скачет, кипящие брызги во все стороны. В такие моменты она старалась отвлечь его внимание и как-то успокоить.

Таман другой: он не вода, он ветер. Он там и здесь. Он появляется внезапно и так же незаметно пропадает. Он знает всё, видит всех насквозь. Ему нужна та, кто будет сдерживать его порывы, заставлять его спать, есть и, что особенно забавно, мыться. Ему нужна нянька. И Наймирэ отлично справляется с этой ролью. Мягкая, нежная и невероятно красивая, она в то же время тверда и уверена в себе. В народе она пользуется непререкаемым авторитетом. Таман может быть неправ — она права всегда. И она очень терпеливая. Милослава бы уже давно устроила истерику, если бы ее муж появился среди ночи и грязный завалился в чистую постель. И при этом она бы понятия не имела, где он был.

Нет, леди Оберлинг совершенно не понимала мужчин! Зачем он всё ещё помнит про нее, если рядом — Наймирэ?

— Я люблю тебя, — говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем. — Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить. Всё, что я делаю — только для тебя!

— Не надо врать, — пожимает она плечами. — Ты мчишься, потому что не можешь не мчаться. Если остановишься — погибнешь.

Таман прищуривается и кривит губы в подобии улыбки.

— Ты изменилась.

— Странно, правда? Двадцать лет прошло, Таман-тан. Я другая. А ты — прежний. Забавно.

— Ты — вода. Ты принимаешь форму сосуда, в который налита, — сообщает Таман.

Его прозорливость неприятна. Как так вышло, что он видит ее насквозь — как и двадцать лет назад?

— А ты — ветер, — отвечает Милослава, хмуря брови. — Ураган. Смерч.

— Ты не моя. Но я все равно тебя люблю, — упрямо говорит он.

— Лучше бы ты отвел от меня глаза, — не выдерживает женщина. — Что ты будешь делать, когда твоя жена сломается?

— Наймирэ?

— А у тебя есть еще жена?

— Есть. Ты. Первая.

Леди Оберлинг хочется схватиться за голову и взвыть.

— Хватит жить прошлым, Таман-тан! Живи сегодняшним днем! Посмотри — у тебя уже сын совсем взрослый, женился уже. А ты всё ещё где-то на границе Славии и Степи…

— Я в тот дне, когда выпал первый снег… твоя дочь не похожа на тебя.

— Она похожа на ее отца. Твой сын наверное тоже другой.

- Он похож на его мать.

— Которую ты выпил до дна.

— Что ты хочешь, женщина? — взрывается хан. — Для чего ты мучаешь меня?

— Больше всего я хочу двинуть тебя по голове чем-то тяжелым, — буркнула Милослава. — И выбить всю дурь… Я хочу, чтобы ты пошел к своей жене и просто обнял ее. И больше никогда не смел смотреть мимо Наймирэ.

— Ты не понимаешь, чего хочешь. Я не могу.

— Девятерых детей ты ей сделать мог, а обнять не можешь? Ты просто трус, Таман-тан. Трус и глупец.

Таман потер лицо и подергал бороду. Он выглядел озадаченным.

— Я не хочу потерять Наймирэ, — неожиданно признался он. — Она всё, что у меня есть. Я понял тебя, звездная кобылица. Я постараюсь.

Некоторое время они молчали, потому что всё было уже сказано. Милославе хотелось сбежать отсюда: куда угодно, но лучше в замок Нефф. Ей отчего-то было стыдно и неловко сидеть рядом с чужим ей человеком, которого она когда-то любила, а сейчас почти ненавидела за то, что он, пусть и на миг, встревожил ее душу и тело. Никто, кроме него, не был свидетелем ее слабости. Она знала, чувствовала, что он никому не выдаст этой тайны, но легче от этого не становилось. Как она поглядит в глаза Максимилиана, зная о себе, что едва не поддалась искушению?

— Я пошлю за Аязом, — наконец поднялся Таман. — Он отвезет тебя к Виктории. Пожалуйста, будь с ним помягче. Ему и так сейчас тяжело. Не надо вот этого твоего "я леди Оберлинг, а ты ничтожество, вставшее у меня на пути".

Милослава недоуменно посмотрела на Тамана и вдруг расхохоталась. Хан прикрыл глаза и проклял всё на свете: и ее, и звездное небо над головой, и свое тело, мгновенно отреагировавшее на эту женщину. А потом она спала на улице, так и не зайдя в шатер, даже когда он поклялся, что не тронет ее; спала, вздрагивая и ежась во сне. Таман чуть слышно трогал ее волосы и сжимал зубы, осознавая, что это самая большая близость, которую он может себе позволить.

Среди ночи он не выдержал, разбудил Хариза, велев охранять ее, а сам вскочил на коня и сломя голову помчался в Ур-Таар к Наймирэ. Жена как всегда спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:

— Ты мне нужна.

Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.

— Подожди, — коснулась она его руки. — Я приду через минуту.

У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.

Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.

— Что случилось, любимый?

— Милослава приехала, — глухо сказал Таман.

Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.

— Почему ты здесь, а не с ней? — дрожащим голосом спросила она.

— Ты нужна мне, — ответил муж, сжимая ее в объятиях. — Ты меня не бросишь?

— Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, — просто сказала Наймирэ. — Я без тебя умру.

— Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.

Словно время вспять повернулось: так же он пришел к ней много лет назад.

--

Ночь в Степи — самое гнусное время суток. Днем хорошо — можно заниматься всякими неотложными делами и ни о чем не думать. Ночью же в голову лезло всякое… Таман давно уже не любил ночь. Прошло то время юности, когда ночи казались для него волшебными и наполненными смыслом. В последнее время он выматывал себя так, чтобы вернуться в шатер, упасть в подушки и ненадолго умереть. Но сегодня уснуть не получалось — детский крик был столь пронзителен, что ввинчивался в голову, как лопата в землю. Пришлось даже уйти из шатра.

— Наймирэ! — рявкнул он зло. — Уйми свою дочь! Отчего она так орет?

— У нее режутся зубы, — тихо ответила жена.

— Так сделай что-нибудь! Ты мать или кукушка? Уйми ребенка… грудь дай или чего там женщины делают!21b4bc

Наймирэ ничего не ответила на это. В шатре послышалась возня и тонкий голос сына — еще и этот проснулся. Сын вызывал у Тамана жгучую неприязнь на грани ненависти: если бы его не было, всё могло сложиться по-другому. Мальчишка тоже начал хныкать. Наймирэ прикрикнула на него, отчего Аяз стал еще громче орать. Не шатер, а конюшня! Не надо было вообще возвращаться. Остался бы в поле — погода позволяет. Да и вообще — мало что ли шатров, где его готовы уложить спать?

Таман тяжело поднялся, потирая лицо. Если б не было жалко уставшего коня, он бы уехал прямо сейчас. Он прошел в шатер, где в голос ревело уже трое: сын, дочь и Наймирэ, не умевшая справиться с детьми.

— Аяз, немедленно спать, — тихо скомандовал хан. — Не мешай матери.

Мальчик мгновенно замолчал и бросился к отцу, прижимаясь к его ногам. Это тоже было больно. Слепое обожание сына било по лицу, как хорошая оплеуха. Нехотя хан опустил руку и потрепал ребенка по голове. Кажется, ему только это и было нужно. Мальчик покорно отправился спать.

— Я уеду утром, — сказал хан жене. — Здесь жить невыносимо. Твоя дочь…

— Это и твоя дочь тоже! — с неожиданной ненавистью в голосе произнесла Наймирэ.

Таким тоном с Таманом разговаривать не смел никто. Он тяжело и пристально поглядел на Наймирэ, в страхе прячущую взгляд. Она и сама понимала, что сказала лишнее. Он вдруг увидел и черные круги под ее глазами, и всклокоченные волосы, которых давно не касалась расческа, и рубашку с засохшими потеками от молока. Наймирэ права. Это и его ребенок тоже. Не ее вина, что он принял неверное решение.

— Положи дочь и приведи себя в порядок, — скомандовал он. — Рубашку хоть поменяй и умойся.

— Она плачет, — сквозь зубы процедила женщина. — Разве я могу ее оставить?

Таман понимал, что должен забрать ребенка у жены, понимал — и не мог через себя переступить. Он не хотел ни Аяза, ни Рухию. Ему вообще не нужны дети… от Наймирэ. Самое гадкое, что его жена — не дура и всё прекрасно понимает.

— Если бы это была дочь Милославы, ты бы говорил по-другому, — с горечью произнесла маленькая степнячка, угадав его мысли.

— Еще раз услышу от тебя это имя — убью, — тихо сказал Таман и вышел вон.

Он шел, не понимая, куда и зачем. В груди жгло огнем. Если бы это была дочь Милославы… Если бы ребенка родила любимая женщина — он был бы самым счастливым в мире. Но Милославу держал в объятьях другой мужчина, и сделать тут было ничего нельзя.

Если бы был жив дед — сейчас бы он поколотил своего глупого внука, и был бы прав. Детей от Милославы ему подавай! Займись своими, баран! Мальчишке уже три, а он к лошади не подходил ни разу! И в этом нет вины Наймирэ. Мальчиками всегда занимались отцы — разве женщина вырастит нормального мужчину? Наймирэ вообще ни в чем не виновата. Он сам выбрал в жены ее. Еще так пафосно думал, что если не может быть счастлив — то пусть она будет счастлива.

Чувство вины Таман не любил еще больше, чем безнадежную тоску по женщине, которая не была его. Или была… но не долго. Во всяком случае, его губы всё ещё помнили, что такое поцелуй, а ведь он не прикасался так ни к кому, кроме Милославы. Он вообще не понимал, для чего целовать женщину. Гораздо интереснее то, что происходит дальше. Но Мила… Мила была чем-то совершенно иным. Не женщиной. Шабаки.

Таман не помнил, сколько времени он простоял, всматриваясь в горизонт, но холмы на востоке уже посветлели и на небе появилась бледно-розовая полоса. Приходил новый день. Спать уже не хотелось. Он вернулся в стан. В шатре было тихо — уснула измученная Наймирэ, тихо сопела, постанывая во сне, дочь.

Девушка сразу проснулась, когда муж вошел в шатер: несколько ночей она не спала вовсе, да и вообще, любая мать спит очень чутко. Боялась только, что Таман услышит стук ее сердца — но нет, не услышит. Он лег рядом и уснул мгновенно. Какое-то время она просто наслаждалась его присутствием рядом — вернулся! Как бы ни хотелось поспать еще немного- надо подняться и привести себя в порядок, а потом заняться завтраком. Пока дочь спит — есть немного времени. Однако стоило ей приподняться — малышка жалобно заскулила. Наймирэ быстро сунула ей в рот грудь, боясь потревожить супруга, но на ее плечо уже легла горячая ладонь.

— Спи, еще рано, — сказал Таман. — Спи.

Он знал, что будет делать: приведет жене кормилицу, заберет сына с собой в поля, научится быть отцом. Никто не виноват в его боли, кроме него самого.

--

Женщина в его объятьях вздрогнула всем телом и прижалась к нему еще плотнее. Она не знала и не хотела знать, что произошло между ее мужем и Милославой, но была сейчас ей искренне благодарна.

— Тебе надо поспать, — прошептала Наймирэ. — Опять как загнанная лошадь. Ложись.

— Мне надо вернуться. Там овцы…

— Справятся и без тебя. Хариз прекрасно тебя заменит. Спать.

— Ты ляжешь рядом? — отчего-то она была ему сейчас нужна как воздух.

— Если ты пожелаешь.

— Пожалуйста, — прошептал Таман, ловя ее руку и переплетая их пальцы. — Будь со мной.

Она легла рядом с ним, уткнувшись в его плечо. Таман уснул мгновенно, а Наймирэ еще долго утирала слёзы и улыбалась в темноту, про себя благодаря степного бога за приезд Милославы.