Глава 12
Это саморазрушение. И в зеркале давно уже не я.
А где же та девочка, что верила в чудо?
Остались только шрамы и разбитая посуда.
Лиля
С инцидента в больнице прошло девять часов, а у меня до сих пор все из рук валится. Вдребезги расколота любимая тарелка Сергея с абстрактным узором посередине. Кофейник лишился края острого носика. На плите нелепым неровным солнцем красуется упавшее мимо сковородки яйцо.
Вот за него особенно обидно.
Впрочем, мне все равно кусок в горло не полезет, а Аристов, я надеюсь, перехватил что-то съедобное-сытное на очередной встрече с кем-то из многочисленных партнеров. Чьи фамилии-имена в моем мозгу давно превратились в непроизносимую кашу из букв.
Это я о своих клиентах помню все, вплоть до даты рождения, цвета глаз, родимых пятен, предпочтений в еде и прочей ненужной, в общем-то, дребедени. Все остальное перегруженное информацией сознание тщательно вытирает, освобождая место на «жестком диске».
Прожив почти пять лет в браке с Сергеем, я каждый раз забываю поздравить его родителей с годовщиной свадьбы и выгляжу белой вороной среди остальных родственников на торжестве. К счастью, они никогда не ставят мне это в вину.
— Лиля, ты где? Я дома.
До того как я успеваю устранить следы собственной неуклюжести, из прихожей доносится усталый голос Аристова, и я по въевшейся в кожу традиции иду его встречать. Скольжу подушечками пальцев по двухдневной щетине, помогаю повесить пиджак на крючок, пока загруженный какими-то своими мыслями мужчина разувается, и поднимаю с пола увесистый пакет, в котором призывно звякают пару бутылок вина.
Пожалуй, бокал красного полусладкого — это то, что мне сейчас необходимо.
— Налей мне чая, пожалуйста. Нас, кстати, в четверг на день рождения пригласили. Возьми на работе отгул, ладно? Яхта, Серебряный бор, сказка…
Мечтательно тянет Сергей, скрупулезно вытирая вымытые руки вафельным полотенцем, и не замечает, что я не разделяю его искрящегося энтузиазма.
— Ага.
— Ты же давно хотела покататься.
— Угу…
Обронив еще одно блеклое междометие, я наполняю изящные чашки из белоснежного фарфора зеленым чаем и рассеянно расставляю их на столе. Путаю сахар с солью, зачем-то достаю молоко, которое из нас троих пьет только Варя, и никак не могу обуздать поселившуюся в каждой клеточке тела панику. Постоянно возвращаюсь в больничный коридор и стремительно рассыпаюсь на осколки, слушая отстраненно-вежливое «не нужно переливание».
Не дай бог еще раз испытать что-то подобное…
— Ты голодный? Разогреть что-нибудь?
— Нет, спасибо. Мы с Левой в ресторане плотно поели.
Отвлекшись от ароматного напитка, отказывается муж и впервые за вечер пристально меня изучает. Шарит заботливыми глазами по моему бледноватому лицу, считывает намеки и полутона и скоропалительно приходит к ложным выводам.
— Что случилось? Опять с Крестовским что-то не поделили?
Да. Варвару.
— Нет. Крестовский здесь не причем…
Торопливо машу головой и, захлебываясь словами, вываливаю на Сережу сумбурный рассказ о треклятом звонке и маленькой девочке, попавшей в аварию. Реву белугой, размазывая слезы по щекам, рукавом кофты вытираю сопли и совершенно внезапно оказываюсь на коленях у Аристова. Утыкаюсь носом в его модную чуть измятую рубашку, оставляю на ткани влажные пятна и малодушно молчу о разговоре с Игнатом.
Крест перебесится и скоро забьет на нас с Варей. У него под боком красивая, пышущая здоровьем невеста с наверняка «правильной» группой крови и положительным резус-фактором. Марина Борисовна не могла не оценить.
— Давай спать, Лиль. Мне вставать рано, да и для тебя здоровый двенадцатичасовой сон — лучшее лекарство.
— Ты иди. Я еще посижу немного. Не смогу пока задремать.
Поцеловав мужа в висок, я выпутываюсь из кольца его бережных рук и даже растягиваю губы в вымученной полуулыбке. Не хочу, чтобы он ради меня бодрствовал до пяти утра, а потом ехал в банк свежевыкопанным трупом.
— Ты уверена?
— Да. Ложись. Доброй ночи.
На всякий случай кивнув, я собираю посуду и отворачиваюсь, направляясь к мойке. Споласкиваю чашки, неторопливо натираю их до первозданного блеска и, только после того как вкрадчивые мягкие шаги затихают в глубине квартиры, откупориваю бутылку вина.
Закутываюсь в лежащий на диване пушистый терракотовый плед, забираюсь на подоконник с ногами и хлещу терпкую рубиновую жидкость прямо из горла. И плевать мне на потрясающий букет из спелой черешни, чернослива, пряного трубочного табака и специй, главное, чтобы ужас, сковавший ледяной коркой все органы, отступил.
Вливая в себя глоток за глотком, я надеюсь напиться, притупить слишком яркие страхи и мышкой пробраться в спальню. Чтобы там свернуться клубком на огромной кровати и уснуть под мерное дыхание собственного мужа.
Мечты — которым уже в следующую секунду суждено обратиться в прах от звонкого сигнала, оповещающего о новом сообщении.
Игнат: я стою под твоими окнами. Спускайся.
Лиля: бегу и падаю. Лечу и расшибаюсь.
Игнат: спустись!
Лиля: езжай домой, Игнат.
Игнат: если ты сейчас не выйдешь, я напишу на асфальте, что Варя — моя дочь.
Очередная воздушная яма. Повышенная турбулентность. Крутое пике.
Рядом с Крестовским всегда было как на пороховой бочке, и прошедшие годы ровным счетом ничего не изменили. Не рихтанули. Не сгладили. Крест по-прежнему прет напролом с грацией бензовоза, не считается ни с чьими желаниями и упрямо обрывает мне телефон.
— Да иду я! Иду!
По-змеиному прошипев в трубку, я ненадолго смеживаю веки и считаю до десяти. Потому что если я выскочу из дома прямо сейчас, я просто-напросто забью Игната до смерти бутылкой и буду красноречиво убеждать сотрудников полиции, что меня накрыло состоянием аффекта. По крайней мере, ничем иным я не могу объяснить клокочущую в горле злость, грозящую выплеснуться через край и затопить все вокруг.
Хорошо, что Сергей давно нежится в объятьях Морфея и вряд ли проснется от едва различимых шорохов.
— Черт бы тебя побрал, Крестовский! Черт бы тебя побрал!
Переместившись в коридор, я несколько раз глубоко вдыхаю и обреченно натягиваю плед до самого подбородка. Просовываю ступни в мягкие теннисные тапочки и плетусь к лифтовым кабинам в чем есть, прикидывая, что вероятность встретить кого-то из соседей равна примерно нулю целых нулю десятых.
Нет среди наших жильцов любителей бесцельно шастать по подъезду в два ночи. Я одна здесь такая ненормальная.
— Ну, здравствуй, Лиля.
Недобро приветствует меня Игнат и саркастично дергает уголками пухлых губ, пока я нерешительно переступаю через порог и буквально сползаю вниз по ступенькам, оттягивая момент нашего столкновения.
Вокруг тихо, пустынно и безлюдно. Тусклое сияние фонарей подсвечивает до боли знакомый силуэт и лишь добавляет угрожающих ноток в и без того напряженную атмосферу. Стискивает стальной обруч вокруг груди, выкачивает воздух из легких, заставляет стыть в жилах кровь.
Уставшие от трудовых будней люди смотрят десятые сны, молодежь тусуется где-то в клубах, и даже бдительный вахтер задремал, опустив седую голову на ладонь. На сужающемся до крохотных размеров пятачке асфальта, да и во всем огромном дворе, мы с Крестовским одни. И это пугает.
До ломоты в висках. И странной вибрации под ребрами.
Если Игнат сейчас схватит меня, швырнет в багажник и повезет выяснять отношения куда-нибудь в лес, никто даже и не заметит этих его манипуляций.
— Ну. Рассказывай, Лиля. Что ты молчишь?
Давит на меня плитой ощутимого гнева готовый на все ради преследуемой цели мужчина, сцепляя слегка подрагивающие руки в замок. Я же с трудом выдерживаю его взгляд, снова хлебаю так кстати оказавшееся со мной вино, пытаясь найти в алкоголе хоть чуточку храбрости. И тут же давлюсь, расплескивая рубиновые капли на себя.
А потом испуганно зажмуриваюсь, потому что Крестовский срывается с места и в два счета сокращает разделяющее нас расстояние.
Искря. Буря. Безумие. Жар чужого тела. Летящая в урну бутылка. Грохот стекла о железо. Все внутренние системы в крошево.
— Ну же, Лиля. Не хочешь объяснить, как у мужчины с третьей группой крови и женщины с первой группой крови мог родиться ребенок со второй?
Жестко стиснув мой подбородок пальцами, Игнат произносит негромко и по новому кругу загорается пылающей, словно факел, ненавистью. Которая проникает в каждую клеточку моего существа, заполняет тяжелым дурманящим ароматом ноздри, выкручивает суставы.
Но я упрямо молчу, как будто рот намертво спаяли клеем.
— Да никак!
Распарывающий пространство крик врезается в барабанные перепонки и мощной волной смывает опутавшее мои конечности оцепенение. Так что из безвольной куклы, лишившейся права выбора, в одно мгновение я превращаюсь в настоящую себя.
Готовую сражаться за то, что ей дорого, до победного, наступить на горло кому угодно и пройтись по чужим головам, если того потребует ситуация.
— Да. Сергей — не отец Варвары. И он прекрасно об этом осведомлен. Только с чего ты решил, что имеешь к моей дочери какое-то отношение? А, Игнат?
Безразлично поведя плечами, я случайно роняю на землю плед, не наклоняюсь за ним, чтобы не разорвать установившегося с Крестом зрительного контакта, и едва не отшатываюсь назад. Так много боли в подергивающихся хмельной пеленой красивых орехово-карих глазах.
И я знаю наверняка, что с легкостью могу забрать часть его страданий себе. Дать ему то, что он хочет. Стереть залегшую между бровей складку. Но вместо этого, слишком хорошо памятуя о едва не разрушившем меня прошлом, я решаю его добить.
— Сам себе придумал какую-то небылицу. Сам в нее проверил. На хрена ты вообще сюда приперся посреди ночи? Тебя в постели молодая невеста ждет, вот и езжай к ней. А нас с Варей оставь в покое.
Толкнув Крестовского кулаками в грудь, я резво прокручиваюсь на пятках и торопливо скрываюсь в подъезде до того, как чернеющий, словно грозовая туча, мужчина придет в себя и снова что-то предпримет.
Трясущимися руками отключаю болтающийся в кармане штанов телефон и абсолютно без сил прижимаюсь к стеклянной стене лифта. Сердце обливается кровью, как пять лет назад, когда я швыряла Игнату в лицо пропитанное ядом: «Я больше не беременна от тебя. Я сделала аборт». Колени безвольно подкашиваются, а предчувствие зависших надо мной дамокловым мечом неприятностей только усиливается.