Глава 31
За тобою тенью днем, следами ночью.
Когда мы с тобой вдвоем, это очень-очень, очень.
Надышаться бы тобой, но не возможно.
Нас накрыло с головой — это точно, точно!
Лиля
Первые десять секунд я нахожусь в ступоре. Физическом, психологическом, эмоциональном. Провожаю расфокусированным взглядом скрывающегося за поворотом Креста и ритмично дышу, вталкивая в легкие кислород.
Ничего не спасает. Ни родные стены успевшей полюбиться мне квартиры. Ни мягкие тапочки, в которые я просовываю ступни. Ни мнущаяся рядом Варвара с десятком вопросов на языке.
Вакуум. Паралич. Клинч.
Растерев вдруг озябшие плечи, я растрепываю волосы, недолго массирую виски и с расчетом, что дочка на пару минут задержится в спальне, отправляю ее переодеваться. Сама же вламываюсь в ставшую тесной кухню и попадаюсь в расставленные охотником Игнатом силки.
— Сделаешь чай с бутербродом, а?
Инициированная мной же самой близость прошивает судорогой закостеневшее тело и мешает трезво рассуждать. Хорошо, хоть еще получается издавать членораздельные звуки и с горем пополам формулировать предложения.
— Крестовский, я все понимаю. Но когда я тебе писала, что мы с Варей в пиццерии, я никак не рассчитывала, что ты оккупируешь мой дом.
Ищу в себе закопанные где-то на дне строгость и непоколебимость, но дальше слова не идут. Застревают в горле, царапают нёбо, рассыпаются на мелкие осколки. Так что я планомерно тону в карамельно-карих глазах, излучающих тепло, поддержку и немного иронии и забываю освободиться от обжигающих кожу чужих пальцев.
— А где твой муж, Лиль?
Контрольный в голову прилетает стремительно. Задевает не по касательной, а приходится в самую десяточку, расшатывая что-то внутри. И я растерянно моргаю прежде, чем сухо сообщить.
— В командировке.
— Значит, не будет против, если я на какое-то время у вас задержусь.
Без вопросительных интонаций произносит Игнат и мягко так улыбается, разнося вдребезги сковавший меня защитный панцирь. Поглаживает осторожно подбородок, очерчивает контур дрожащих губ и резко убирает руки за спину, подмигивая перешагнувшей порог Варе. Я же торопливо отталкиваюсь от его широких каменных плеч и бросаюсь к холодильнику, принимаясь хлопотать.
— Есть ветчина, запеченная буженина, курица. Что будешь?
— Без разницы. Съем все, что ты приготовишь.
— А мне мороженое. Можно, мам?
С разбегу запрыгивая на невысокий диван, вклинивается в наш диалог дочка и, к моему огромному облегчению, перетягивает пристальное внимание Крестовского на себя. Увлеченно рассказывает о нарисованном накануне пейзаже, хвастается успехами в танцевальной студии и чувствует себя куда более расслабленно, чем являющая собой оголенный нерв я.
Чайник закипает быстро, в микроволновке греются бутерброды, а чашка с салатом последовательно наполняется помидорами, огурцами, оливками и мягкой Фетаксой. Только вся эта привычная рутина не приносит и капли спокойствия, совсем не приглушая бурлящие во мне волнение с тревогой.
Перекус проходит мирно и по-домашнему. Игнат за обе щеки уплетает хрустящий хлеб с бужениной, Варвара медленно опустошает пиалу с банановым мороженым, ну, а я дую на горячий ромашковый чай и искренне надеюсь, что мои пальцы, судорожно вцепившиеся в светло-голубую фарфоровую чашку, не слишком дрожат.
Кое-как пережив трапезу, я сгружаю посуду в посудомоечную машинку, не возражаю, когда дочь убегает в свою комнату смотреть мультики, и опустошенно приваливаюсь к единственной подходящей опоре — стене.
Ноги подкашиваются. Желудок падает в пятки. Сердце как будто увеличивается в размере и норовит прошибить грудную клетку и свалиться кроваво-красным кулем на пол.
— Не уйдешь, да?
Обреченно усмехнувшись, я все-таки отваживаюсь поднять глаза на приближающегося ко мне Крестовского и больше ничего не предпринимаю, позволяя ему упереть ладони по обе стороны от моего наверняка раскрасневшегося лица.
Слишком много всего испытываю, чтобы оказать хоть какое-то подобие сопротивления и пошевелиться.
— Неа.
Снова мажет пальцами по моим искусанным в хлам губам, отдавая дань своему фетишу, и невольно засматривается на трепыхающуюся на моей шее жилку, вынуждая пульс разгоняться до запрещенных ста двадцати. А потом трется носом о нос и обращается ко мне ровно и тихо, как к раскапризничавшемуся ребенку.
— Ты же без моих разъяснений понимаешь, что мне лучше остаться. Я не думаю, что Бекет к вам вломится, но так будет спокойнее.
Бекетов и, правда, скользкий, липкий, неприятный тип, после встречи с которым мне до сих пор хочется залезть в ванную и долго и нудно отмываться, поэтому спорить с, на удивление, трезвомыслящим Крестом нет ни одного резона. Поэтому я шумно выдыхаю и без лишних пререканий сдаюсь, устало упираясь лбом в надежную грудь Игната.
— Хорошо. Я постелю тебе в зале.
До невозможности устав от извечного возведения барьеров, я упиваюсь накатившей слабостью и не спешу отдирать себя от выводящего узоры вдоль моего позвоночника Крестовского. Растекаюсь ванильной лужицей от его осторожных касаний и совсем по-девчоночьи всхлипываю от переливающихся через край эмоций.
Вспоминаю, как мне с ним было хорошо, когда никто не лез в наш уютный маленький мирок, в котором иногда царил покой, а чаще правил эксклюзивный хаос, и наивно мечтаю зациклить эту идиллию, чтобы она длилась вечно.
Нельзя.
— Не думай, что это что-то изменит между нами.
— Конечно, Лиль. Сегодня ты выспишься, а завтра проснешься полная сил и с завидным рвением начнешь снова от меня отгораживаться. Может, хватит?
Зацепив губами мою макушку, с хриплым смешком роняет Игнат и великодушно распахивает объятья, позволяя мне из них вывалиться и рвано натужно дышать, восстанавливая циркуляцию кислорода в организме.
Закладывает большие пальцы за пояс низко сидящих джинсов и гипнотизирует опасно темнеющим взглядом. На атомы разбирает, читает, как изученную от корки до корки книгу, и подается вперед, шепча кидающее в волнующий ужас.
— Беги, Лиля. Беги.
И я бегу, с трудом различая очертания окружающих предметов, как будто за мной гонится разъяренный зверь. Заскакиваю в пустую ванную и запираюсь, долго остужая пылающие щеки ледяной водой. Сама себя не узнаю, но, кажется, только сейчас освобождаюсь от налепленных ярлыков, навязанных стереотипов и части прочно укоренившихся комплексов.
Пристально всматриваясь в свое растрепанное дикое отражение в запотевшем стекле, я ловлю за хвост ускользавшую так долго истину. Я хочу жить так, как мне заблагорассудится. Не по чьей-то указке, не из благодарности или зудящего под кожей чувства долга, а так, как решат мои любимые Мадагаскарские тараканы, танцующие джигу-дрыгу в моей воспаленной башке.
Пусть даже ради этого и придется инициировать неприятный разговор с Сергеем, найти храбрость рассказать дочери правду и как-то смириться с тем, что Марина Борисовна — мать Игната и вряд ли когда-то исчезнет с нашего с ним горизонта. Пускай.
За пару минут совершив путешествие на не покорявшийся ранее духовный Эверест, я выхожу в коридор другим человеком. Спокойно вытаскиваю из шкафа пахнущее лимонным кондиционером постельное белье, твердо чеканю шаг и так же уверенно переступаю через порог зала, чтобы в кромешной тишине постелить Крестовскому на диване, как и обещала.
Только вот сразу удрать не удается. Гибкие пальцы, словно плющ, обвиваются вокруг моего запястья и резко дергают, вынуждая упасть Кресту на колени и уткнуться носом в его шею.
— Я больше не тот сопливый пацан, Лиль. Доверься, я не подведу.
Прижав меня крепче, выцеживает Игнат, а меня топит в ощущении дежавю.
Около пяти лет назад
Разноцветные пятна, розовые, фиолетовые, салатовые, разрезают темное пространство, подсвечивают заполненный людскими телами танцпол и мягкими бликами ложатся на щеки моих недавно обретенных подруг. Мы с коллегами по цеху, такими же простыми официантками, мечтающими пробиться наверх и стать кем-то большим, сегодня отмечаем Машкину помолвку в одном и сотен однообразных столичных клубов.
Поднимаем вверх бокалы, толкаем пафосные помпезные тосты и веселимся, словно в последний раз. Уставшие после череды утомительных смен, задолбавшиеся от излишнего внимания далеко не всегда понимающих слово «дистанция» клиентов и просто дорвавшиеся до кусочка яркой жизни, за который заплатил Машкин будущий муж. Подающий надежды аспирант из уважаемой интеллигентной семьи.
— Манюнь, а где, кстати, Янка?
Запоздало сообразив, что в нашей компании недостает хохотушки Филимоновой, я привлекаю внимание невесты, беспечно потянув ее за рукав светло-розовой блузки, и уже в следующую секунду отчаянно жалею о том, что спросила.
— С ухажером новым своим. Прикинь, променяла подруг на какого-то пацана. Да он же ее младше на целых девять лет, поматросит и бросит, дура тупая. По статистике такие браки чаще всего распадаются…
Громко хохотнув, Машка салютует бокалом и что-то еще увлеченно расписывает, а я медленно выползаю из-за стола и совсем ничего не слышу. Как будто это меня назвали последней идиоткой и ткнули в непозволительную разницу в возрасте, о которой ни на день не забывает Марина Борисовна и не упускает случая проехаться катком по этому обстоятельству.
Мрак…
— Я в туалет.
Нервно сглотнув, я коряво объясняю свой внезапный уход уставившимся на меня девчонкам, цепляю с темно-лилового диванчика клатч и опрометью скатываюсь по лестнице, прекрасно зная, что праздновать помолвку я точно не вернусь. Что угодно, лишь бы не терпеть этот нетрезвый бред и не отряхиваться от липких косых взглядов, что я не замечала еще вчера.
— Игнат, забери меня отсюда, пожалуйста.
Кое-как набрав номер Крестовского, я диктую ему адрес клуба и обессиленно приваливаюсь к фонарному столбу. Пытаюсь затолкать лавину накрывших меня сомнений обратно и с треском проваливаю битву, утирая катящиеся слезы тыльной стороной ладони.
А уже через пятнадцать минут рядом со мной на своем ярко-оранжевом Марковнике останавливается Крест, целует жадно, как будто не видел целую вечность, и увозит на наше любимое место — залитую уютным полумраком арену.
И я сижу у него на коленях на одной из трибун, кутаюсь в пропахший его духами и сигаретами бомбер и большими глотками пью шампанское прямо из горла. Пьянею, но не от алкоголя, а от невероятного мужчины рядом со мной, ем клубнику из его рук и доверчиво тону в успевших стать родными глазах.
— Не слушай никого, Коваль, поняла? Ничто не сможет помешать нам быть вместе, тем более, придуманный кем-то лютый треш. Верь мне!
И я верю…