Глава 52

Все последующие дни до дня помолвки пролетают с невероятной скоростью. Замок бурлил суетой, но для меня это был лишь фоновый шум, глухой гул за толстыми стенами отчаяния. Каждый час, каждая минута приближали субботу, превращаясь в одно сплошное, мучительное ожидание. Я наблюдала за этой лихорадочной деятельностью словно со стороны, как будто готовились не к моей помолвке, а к какому-то далёкому, чужому спектаклю.

И в этой бешеной суете царило на удивление гнетущее спокойствие. Ни новых ядовитых выпадов Илдис, ни глупых провокаций Луки. Даже отец старался не встречаться со мной лишний раз, ограничиваясь формальными вопросами через слуг. Каэлан исчез из замка вскоре после того рокового ужина — по делам, как объявили всем. Но он дал слово прибыть к церемонии. Его отсутствие должно было бы приносить облегчение, но оно лишь усиливало тревогу.

Каэлан не искал встреч, не заговаривал со мной. Он просто был. Его фигуру я видела иногда в дальнем конце галереи, беседующей с отцом о делах, его низкий голос доносился из-за закрытых дверей кабинета. Но даже когда его не было видно, я чувствовала на себе тяжесть его внимания. Холодное, аналитическое, владельческое. Он давал мне время — время осознать, смириться, приготовиться. Это было хуже любых угроз. Это была уверенность хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь лишь ждёт, пока та выбьется из сил.

Тишина вокруг была не мирной. Она была звенящей, напряжённой, слишком полной. Затишье перед бурей — я была в этом абсолютно уверена. 

Я ощущала себя марионеткой, которую готовили к выходу на сцену. Дни проходили в бесконечных примерках. Мадемуазель Элоиза со своей командой буквально осаждали мои покои. Бархат, парча, шёлк — все оттенки синего, серебряного и чёрного, цвета ночи и льда. Платье для церемонии помолвки росло под её искусными пальцами как живое существо — строгое, с высоченным воротником, длинными, сужающимися к кисти рукавами, с лифом, украшенным сложнейшей вышивкой серебряными нитями, изображавшей северные созвездия. Оно было великолепно. И оно было мне ненавистно. Каждый прикосновение к этой ткани, каждый взгляд в зеркало, где отражалась чужая, отчуждённая невеста, вызывали спазм в горле.

Элоиза работала молча, сосредоточенно, но её глаза иногда встречались с моими в отражении, и в них я видела не просто профессиональный интерес, а нечто вроде понимания и тихой, решительной солидарности. Она вшивала в подкладку платья и дорожных костюмов (я решила все-таки заказать несколько таких костюмов, а не один) те самые скрытые карманы — маленькие, почти неощутимые, но глубокие. Мы не обсуждали, что я собиралась туда положить. Это было наше молчаливое соглашение.

Между примерками меня мучали церемониалом. Старый церемониймейстер отца, сухонький человечек, часами заставлял меня повторять поклоны, слова согласия, движения при обмене кольцами.

— Смотрите чуть ниже уровня глаз лорда, но не опускайте головы полностью… Произносите клятву чётко, без дрожи, но и без вызова… Ваша рука должна быть расслабленной, когда он наденет кольцо, но не вялой… —его монотонный голос сливался с тиканьем часов, превращаясь в фоновый гул кошмара. Я повторяла всё механически, душа отделилась от тела и витала где-то под потолком, наблюдая за этой жалкой пародией на собственную судьбу.

Лира была моей единственной опорой. Она превратилась в тень, бледную и всегда настороженную. Она лично проверяла каждое блюдо, каждую кружку чая, принесённую на подносе. Она шептала мне обрывки слухов, подслушанных в закоулках замка: что Илдис злится из-за непомерных трат на моё приданое, что Луку стали часто замечать в компании таких же никчёмных молодых дворян из-за чего князь на него злится, что отец получает какие-то тревожные донесения с границ, но виду не подаёт. Мир за стенами моей комнаты кипел своими страстями, но для меня он сузился до размеров этой золотой клетки, день ото дня становящейся всё теснее.

Вечер перед помолвкой я провела в своей комнате, отказавшись от ужина под предлогом мигрени. Лира, понимающе кивнув, принесла мне лёгкий бульон и травяной чай. Она стала тише и внимательнее, её преданность теперь выражалась не в болтливости, а в умении быть незримой и в то же время всегда рядом. 

Я проснулась ещё затемно, от собственного учащённого сердцебиения. За окном была предрассветная мгла, густая и беззвёздная. Воздух в комнате казался спёртым, несмотря на приоткрытую форточку. Я лежала, уставившись в темноту пока в дверь осторожно не постучали.  

Вошла Лира с подносом, на котором дымился чай из успокаивающих трав, приготовленный мастером Орвином.

Дальше была ванна с лепестками роз и ароматными. Потом долгие часы у зеркала. Служанки во главе с мадемуазель Элоизой возились вокруг меня, как пчёлы вокруг улья. Они укладывали волосы в сложную, но строгую причёску, заплетая в косы и закрепляя их серебряными шпильками с тёмными сапфирами. Лицо покрыли лёгким слоем пудры, чтобы скрыть синяки под глазами, губы слегка подкрасили бальзамом с оттенком вина. Никакой яркой косметики. Только благородная, сдержанная бледность.

И, наконец, платье. Тёмно-синий бархат, густой и глубокий, как ночное небо в безлунную ночь. Село оно просто великолепно на мне.

Когда всё было готово, Лира распустила всех служанок и осталась со мной наедине. Скоро начнут съезжаться гости. Скоро всё начнётся.