Глава 31

Голоса. Мужские. Громкие.

Попытавшись приоткрыть глаза, испытала невыносимую боль. Их словно чем-то склеили. Безумно испугавшись, шевельнула рукой, но куда там. Даже на это движение не было никаких сил.

Рядом со мной снова заговорили.

— Ты должен растолочь таблетки и смешать с водой. Время упущено, целыми она уже не проглотит, — этот голос немного картавый казался незнакомым. Скорее всего, он принадлежал пожилому мужчине. Во всяком случае, именно такой образ рисовало моё воображение.

— Сколько? На какой объём?

«Калеб» — легко узнала я говорившего.

Выходит, снова бред?! Ну и пусть. Я лежала, не в силах сделать вдох полной грудью и прислушивалась к этому странному диалогу.

— Надо подумать, — произнёс картавый. — Сейчас уже и не используют данный препарат. Устарел и с производства сняли. Откуда только он у неё?

— Доктор Симонс, со всем моим к вам уважением, поспешите, чёрт вас дери, — о да, сей раздражённый голос мог принадлежать только мужу. — Мне побоку история пилюль. Сколько растолкать?

— Три таблетки на стакан, но, чтобы выпила всё, — чётко выдал ответ врач. — И вливай ей в рот жидкость. Постоянно. По чайной ложечке не реже, чем раз в пять минут.

— Зелёная! — рявкнул мой мужчина. — Это на тебе. Ложку в корни и вперёд.

Губ тут же коснулся холодный металл. В рот затекла жидкость. Глотнув, скривилась. Такая адская боль в горле, что захотелось рыдать.

— Её нужно согреть, внук. Трясётся девочка.  — третий говоривший, тоже знакомый. 

«Мистер Янук Мортен — приятный пожилой мужчина» — шепнул внутренний голос.

Что-то упало. Качнув головой, ощутила приступ тошноты. 

Сильные горячие руки приподняли меня и усадили.

Горечь и слизь… Как противно.

— Это плохо, док?

— Нет, организм сопротивляется. Что ещё из препаратов у тебя есть?

— Да ни хрена нет! — зло гаркнул Калеб. — Это ведь «лихорадка переселенцев»?! Откуда она на Кеплере?

— Мы это выясним, внук, но сейчас слушай Диего...

Меня снова уложили на спину.

— Набок переверни, — тут же скомандовал картавый. — Чтобы она не захлебнулась.

И снова в голове помутилось.

«Калеб» — шепнула я губами, но меня никто не услышал. 

— Что с глазами делать? Промыть? Примочки? Как убрать гной?

Вопрос мужа испугал. Невозможность видеть нервировала до одури. Мне казалось, что я и вовсе ослепла.

— Не до этого сейчас, успокойся, — тихий голос доктора подействовал и на меня. — Главное, сбить температуру. Её руки и ноги горячие?

— Да они как лёд! — кто-то сжал моё запястье.

— Лекарство не подействует, пока ты не снимешь спазм сосудов. Показывай, что есть. Может, у тебя с собой аптечка? Ты же подрывник.

— Конечно, — спохватился Калеб, — нам без неё в шахты спускаться нельзя. Сейчас покажу.

Громкие неясные звуки. Что-то снова коснулось губ. Ещё один глоток.

— Интересные у вас там растения! — «Мистер Янук» — определила я говорившего. — Это венерина мухоловка?

— Я в зелени не силён, дед. Но конкретно этот «лютик», если надо, корабль разнести может. Так что уважительней с зелёной. Да где аптечка, чёрт её дери?

— Успокойся, внук, где твоя выдержка?!

— В зад мне эту выдержку! Всё к чёрту, — ругань Калеба набирала обороты. — Вот она!

Щелчок и что-то зашуршало.

— Ищи спазмолитик, — медленно протянул картавый голос, принадлежащий доктору, — или что-нибудь из этой группы... Вот у тебя под рукой... Да... Хороший препарат. Сможешь сделать укол?

— Я сейчас, док, что угодно смогу. 

Меня снова замутило. Горечь, она казалась нестерпимой.

— Держись, детка, — прошептал Калеб надо мной. — Я поставлю тебя на ноги, только потерпи. Ты же боец!

— Глаза, — выдохнула я.

— Да, они загноились, Дали. Но это не страшно.

— Не вижу... Горят.

Щелчок и лёгкое поглаживание в верхней части бедра.

Короткая колющая боль.

— Что дальше? — рявкнул муж, но уже не мне.

— Теперь сбивай температуру. Её руки должны быть горячими. Согрей их, надень варежки или ещё что.

— Да откуда они у меня? — Калеб смачно выругался.

— Посмотри вещи своей девочки. Может, что там есть. Бабушка её носки вязаные где положила, — слова мистера Янука меня позабавили.

— Нет у неё ни бабушки, ни дедушки, — рявкнул Калеб. — Я есть и эти два толковых куста. Зелёная, воду!

Меня напоили с ложечки. 

Что-то с грохотом упало. Громкое шуршание.

— Лапушка, нужна тёплая вещь Даллии. Любая. Согреть её надо, и быстро.

Звук волочения горшка по полу.

У меня кружилась голова. Казалось, что я нахожусь в сошедшей с ума карусели, которая только берёт разбег.

— И это весь гардероб?! — в голосе мистера Янука звучало удивление. — Девочку одеть нужно и как следует. 

— Потом, дед, всё потом. Не до шмоток сейчас. Ничего у неё нет, от слова совсем.

— Тебе свитер передавали, внук. Точно помню. Засунь её руки в рукава и разотри. А на ноги... Что у тебя взгляни в сумке. 

— У меня? — Калеб оживился.

— Что? Даже в сумку не заглянул? — укорил его дед. — Не проверил, что тебе брат передал?

— Не до того было. Я спешил на корабль и не зря. Опоздал бы на рейс и хана моей девочке.

— Ну, хорошо. Поройся в своей сумке, внук. Я в неё много чего скидывал. Кутай девочку как следует. Белая вся как мел.

Прошла, наверное, минута молчания, и я почувствовала, как моих стоп касается горячая ладонь. По коже заскользило нечто мягкое, пушистое.

 — Вот! Получились гольфы, — усмехнулся мистер Янук. — Она у тебя совсем крошка. 

— В самый раз. О, варежки? Дед, нафига ты мне их положил?

— Не ругайся так, Калеб! У меня уже экран от стыда краснеет. Понимаю, волнуешься, но сдерживай себя. А это память, их тебе бабушка связала, да передать не успела.

— А-а-а, ну ладно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Я пошевелила рукой. Боль. Суставы ломило и, казалось, меня всю выворачивает наизнанку.

— Калеб, она в сознании? — доктор, видимо, заметил мои жалкие потуги.

— Бредила. На глаза жаловалась, — муж отогнул одеяло и вытащил руки. — Я уже сказал, она отца завет, мать. Говорит с мёртвыми. Меня вспоминает и просит вернуться. Я пока до вас дозванивался, она вроде как притихла.

На мои ладони нацепили варежки, правда, большой палец в нужное отверстие не попал.

— Успокойся, внук. Всё будет хорошо. Ты пришёл вовремя. Поставим мы её на ноги. Она молодец, регистрацию тебе обеспечила....

— Знаешь, дед, на будущее — такой ценой мне никакая рега не нужна. Не подайся она в город, может, и не всё так плохо бы было сейчас.

— Это лихорадка, — вмешался в разговор доктор. — Здесь уже значения не имело, где она была и что делала. Растолок таблетки? Теперь напои её. Но учти, оно горькое. Может и сплюнуть.

— У меня всё выпьет, — процедил Калеб. — Правда, Дали! Ты у меня такая молодец. Держись, боец!

Ложка, холод металла. Жидкость и мгновенная тошнота. Не сдержав лекарства во рту, закашлялась. Мерзко. Влага тонкой струйкой потекла по подбородку.

— Калеб, влей это в неё насильно!

Мне не понравилась эта фраза доктора. Слабо застонав, попробовала покачать головой.

— Насильно я в свою девочку ничего вливать не буду. Мы и эту мелочь выдержим вместе. Пусть горько будет двоим.

Моих губ коснулось что-то горячее, твёрдое, но такое волнительное. Стоило мне в ответ приоткрыть рот, как снова полилась горькая жидкость. Я вынужденно глотала.

Вдох... И поцелуй повторился. 

— Вот так, Дали. Но не думай, что это в счёт долга. Ещё немного, милая.

И снова нежное касание его губ. Я не сопротивлялась. Понимала, что он делает это мне на благо. 

Глухой стук стакана, и грубоватая мужская ладонь пригладила волосы.

— Калеб, — прошептала я, — голова… кружится. Тошнит.

— Я знаю, детка. Потерпи, скоро ты забудешься крепким сном. А я буду охранять тебя. 

— Обещаешь?

— Клянусь, Дали. 

Его пальцы коснулись моей щеки.

— Что дальше, док?

— Укутай её, и будем отпаивать…

Медленно, но я согревалась. Ушёл озноб. Мысли в голове стали совсем тяжёлыми.

В какой-то момент я перестала слушать мужчин и действительно заснула.

***

Глаза. Они невыносимо горели огнём. Потянувшись рукой, с трудом разлепила ресницы, буквально снимая с них сухие корочки гноя.

Проморгавшись, сощурилась. Свет причинял дискомфорт. По щеке тут же скатились слезинки, вызванные раздражением.

Такого со мной ещё никогда не было.

С трудом привстав на локтях, сообразила, что сейчас день. В небе ярко светило солнце. Белые пушистые облака и синева. Но всему этому сейчас я была не рада. Хотя... наконец дождь прошёл. Может, станет теплее. 

Упав на подушку, повернулась набок. Осмотрелась. В комнате никого. Ни Лапушки, ни Жири. На улице, наверное. Позвать бы их, да сил никаких. Пить страшно хотелось. Губы неприятно ныли от сухости. 

Закашлявшись, ощутила всё ту же давящую боль в груди.

Приложила болезнь меня знатно.

Всю ночь мне снились странные сны. Я блуждала по своей памяти. Словно наяву видела родительский дом, теплицы мамы и кабинет отца.

А ещё Калеб… его голос. Его прикосновения, которых никогда не было и, возможно, не будет. Горький поцелуй и врач. Откуда бы ему здесь взяться? 

Зажмурившись, осторожно сняла костяшками пальцев с уголков глаз болезненные слёзы.

Нужно собираться в кучку и вставать. Дом сам себя не затопит. Купол не откроется, а проветривать надо. Поболели и хватит, хорошего понемногу.

Кряхтя как старушка, села. Руки, ноги крутили. Чувствуя себя разбитым корытом, я смогла встать и сделать всего каких-то два жалких шага к окну. Голова закружилась, в глазах потемнело... Схватившись за раму, замерла. 

Приступ тошноты утих. Медленно сделав вдох, проморгалась. Слёзы застилали глаза.

Выглянув на улицу, пришла в недоумение. Через весь внутренний дворик — от теплицы до веранды — натянуты верёвки, на которых висели в ряд мокрые простыни. Ветерок, проникающий через открытые панели купола, слабо трепал их, приподнимая края. А между цветными полотнами ткани, волоча за собой таз с бельём, озабоченно металась Лапушка.

Вся эта картина напомнила о Калебе… Он обещал такие же верёвки…

Так может, я всё ещё в бреду, а это сон? Хорошие грёзы, мне они нравились.

Шмыгнув носом, замерла. По моей талии скользнули чужие горячие ладони. Кто-то обнял, и я оказалась прижата спиной к мощной обнажённой груди. Не веря в происходящее, затаила дыхание.

— Ты зачем встала, Дали? Ещё рановато, малыш. Слишком много сил отобрала у тебя лихорадка.

— Ты мой сон? — выдохнула я. — Если так можно мне задержаться в нём подольше. Не хочу обратно в тот пустой дом, я устала быть одна. Мне плохо без тебя, Калеб.

— Ты не спишь, детка. Лихорадка прошла, мы справились с ней, — склонив голову, он коснулся губами волос.

Лёгкие, почти воздушные ласки подарили столько нежности. Прикрыв глаза, я попыталась осознать происходящее. Это не сон. 

Моя челюсть предательски задрожала. Сдерживая лавину слёз, готовых вырваться наружу, только и смогла, что сжать его запястья.

Живой… 

— Даллия, — тихий бас Калеба счастьем отзывался в моей душе. — Я дома с тобой и уже навсегда. 

Крупные слезинки покатились по щекам. 

— Что ты, девочка моя, — осторожно развернув, он прижал к себе и немного неловко пригладил по волосам. — Не надо, всё уже хорошо. Я успел вовремя, как чувствовал, что нужно спешить. Словно гнал меня кто-то к тебе. 

Хлюпая носом, я ощущала приятный аромат, идущий от Калеба. Его кожа пахла мятой. 

— Ты всегда ходишь без футболки? — шепнула сиплым голосом. 

— Да, детка. Дома только так. 

Лёгкими поцелуями он осыпал сначала макушку, а затем спустился ниже, прижимаясь к моему виску. Это оказалось последней каплей, я всё-таки расплакалась. Молча подняв на руки, Калеб сел на край кровати и удобно устроил меня на своих коленях. 

— Прости, что так вышло, Дали. Этого я никогда себе не прощу. Никто не должен был тебе сообщать. Я не хотел тревожить твоё сердечко, милая. И слёз не хотел.

— Ты снился мне этой ночью, — прохрипела я.

— Ты бредила. Два дня сплошного ада. Согреть и напоить жаропонижающим. Зелёная вливала в тебя воду ложками, часами нависая над кроватью. Преданней существа я ещё не видел. Вторая, толстушка, носилась с вёдрами. Топила печь… Моя розовенькая помощница. У меня, Дали, случились два очень страшных дня. Детка, у меня цветок на кухне адово пламя в печи вызывал. Мне пухляшка завтраки, обеды и ужины стряпала. Всяко бывало, но чтобы мне цветок готовил... 

— Ты устал? — я вяло улыбнулась.

— Я счастлив, детка. Теперь, когда ты смотришь на меня пусть и больным, но ясным взглядом, я очень счастлив. 

Я снова притихла. На улице загремел таз.

Вздрогнув, почувствовала, как крепче сжимаются его руки.

— Это зелёная шуршит во дворе. Таскает выжатое бельё в одну кучу, а я потом развешиваю. Простыни приходится обеззараживать. 

— Я простыла…

— Нет, Дали. Это не просто насморк, а «лихорадка переселенцев». Зараза та ещё. Косит она знатно. Знать бы ещё, где ты её подхватить умудрилась.

— Соседка заболела, а я в гостях была.

— Нет, — Калеб пригладил выбившиеся прядки волос и заправил мне их за ухо. — Болезнь не передаётся от больного по воздуху. Только через вещь. Заражаются спорами. Ты должна была вдохнуть их. Обычно после лихорадки постельное бельё больного утилизируется…

— Но ты постирал, — глухо перебила я его.

— Я привит, в армии, да и в колонии с этим строго. А у тебя теперь стойкий пожизненный иммунитет. Гостей мы не ждём в ближайшие несколько месяцев, а именно столько живут споры бактерий. Смысла не вижу всё сжигать, развешаю по верёвкам на две-три недели. Солнечные лучи заразу уничтожат.

Прикрыв глаза, я осторожно приобняла мужа. Такой огромный. Как мишка.

— Ты ещё не оправилась. Нужно спать, Дали, и пить как можно больше. 

Мозолистая ладонь прошлась по моей спине успокаивая.

— Мне казалось, здесь был врач с тобой, — вспомнила я отрывок сна.

— Был. И дед, и его друг — военный фельдшер. Он стольких с этой лихорадкой с того света вернул. Если бы не док — не представляю, что бы делал. Я с перепугу всех на ноги поставил.

Сглотнув вязкую слюну, поискала взглядом стакан.

— Пить хочу, — шепнула, так и не найдя его.

— Всё на кухне осталось, — он обернулся в сторону коридора. — Чай тебе запаривал и услышал шум. Сейчас принесу.

— Нет! — спохватилась я. — Не уходи. Посиди ещё немного.

— Я уже никуда не денусь, детка. Погонишь — не уйду, — глухо засмеялся он. — Здесь моё место. Ты моя жена. Это моя земля и дом. 

— С дырами...

— Главное, что есть, Даллия. Ты дала мне так много. А все недостатки я быстро подправлю. И дыры замажу, и шкаф соберу, — он поднялся, не отпуская меня. — Ты такая маленькая, что я легко могу тебя носить на руках. Наверное, я должен покаяться, пока ты в горячке металась, я тебя поднимал, менял под тобой простыни, переодевал… Нет, сначала просто раздевал. Полностью. Трусики с ромашками, м-м-м, — в его глазах появился озорной блеск. — А вот одел я тебя всего пару часиков назад, когда у тебя дыхание выровнялось и на пот пробило… 

— Ты смотрел на меня голую? — мой голос походил на писк.

— Конечно! И видел, и трогал, и, вообще, такие вещи вытворял...

— Калеб, ты такой похабник!

— Я тебя обтирал, массажировал ступни, растирал запястья, целовал в шейку, и …

— Калеб, можно я тебя попрошу?

— Что угодно, сердечко моё.

— Пусть всё, что ты делал со мной в эти два дня, останется твоей тайной. Боюсь, такого позора я не переживу.

— Глупенькая, — он нежно поцеловал меня в висок. — Как же я испугался, увидев тебя в таком состоянии. В тот момент, когда связь установилась, я познал настоящий страх. Ты бредила, детка. Смотрела на меня мутными, затянутыми белёсой пеленой глазами и не видела…

Склонившись ниже, он легко нашёл мои губы.