Глава 12

Вивьен

Остаться одной мне не дали.

В комнату тихо, почти бесшумно, вплыла служанка — пожилая женщина с добрым лицом и чуть полноватой фигурой, которая несла перед собой поднос с едой.

Аромат свежего хлеба, тушеного мяса и травяного чая мгновенно заполнил пространство.

Желудок предательски заурчал, издав такой громкий «уу-р-р-к», что щеки предательски покраснели.

— Я, Марта, миледи. Ой, родная моя, да вы же голодная как волк! — засмеялась женщина, помогая мне осторожно сесть на кровать. Ее пальцы были теплыми и нежными. — Вот, поешьте. Господин велел накормить вас как следует. Он три дня не отходил от вашей постели, пока вы спали…

Поднос оказался на моих коленях, и я даже не обратила внимания на то, как странно звучит это «три дня».

Набросилась на еду, как голодная собака, почти не разжевывая. Мясо таяло во рту, хлеб был свежим и пышным, а чай… чай пах корицей и чем-то домашним, уютным.

Только когда тарелка опустела, а чашка осталась наполовину полной, я задумалась.

— Три дня? — переспросила я, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Я спала три дня?

Служанка кивнула, прибирая пустые тарелки.

— Да, мисс. Милорд принес вас сюда три дня назад. В таком состоянии… — она помолчала, словно подбирая слова. — Говорят, ваш магазин сгорел дотла. А вы…

Резко отбросила одеяло, несмотря на головокружение.

— Люси! — вырвалось у меня. — Моя сестра… она наверняка уже места себе не находит! Где она? Что с ней? Нужно связаться немедленно!

Служанка, успокаивающе, положила руку мне на плечо.

— Все в порядке, мисс. Я попрошу кого-нибудь сбегать к вашему дому. Вы сказали — Люси Эмбервуд, да?

Кивнула, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Сириан спас меня, но что с Люси? Кто следит за ней? Барни и Пончик? В голове пронеслись страшные мысли — а вдруг Леона не остановилась на мне? Вдруг она…

— Пожалуйста, — прошептала, хватая служанку за руку. — Скажите ей, что я жива. Что я в порядке. Что скоро сама с ней свяжусь. Она… она очень волнуется за меня.

— Обязательно передам, — кивнула та, и в её глазах я прочитала искреннее сочувствие. — А пока вам нужно принять ванну. Вы же вся в копоти и золе. Я отмыла вас как могла, но нужно промыть грязь.

Меня проводили в соседнюю комнату — просторную, с мраморной ванной на центральном месте. Марта хотела помочь мне раздеться, но я отказалась.

— Я справлюсь сама, — сказала твердо, хотя ноги дрожали. — Просто оставьте меня на минуту.

Она кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Заперла ее на щеколду, чувствуя странное облегчение от того, что хотя бы на мгновение осталась одна. Пальцы не слушались. Они дрожали так сильно, что я едва справилась с пуговицами платья.

Наконец, оставшись в чем мать родила, опустилась в воду, покрытую белоснежной пеной. Тепло обволокло тело, проникая в каждую клеточку, и я закрыла глаза.

Мысли, наконец, перестали скакать как испуганные зайцы. Я могла думать.

Леона.

Ее безумные глаза в огне. Ее слова: «Я избавлю его от тебя».

Она действительно хотела меня убить. Не просто напугать и убрать с пути — она хотела, чтобы я сгорела. А потом… потом Сириан. Он нашел меня. Вытащил из огня.

Как?

Когда?

Откуда он узнал?

Предательские слезы потекли по щекам, смешиваясь с водой. Плакала не от боли — тело, хоть и было в синяках и ожогах, уже не болело так сильно. Плакала от осознания, что чуть не умерла.

Я была так близка к смерти, что помню, как просила прощения у Люси и звала Сириана в своих последних мыслях. Я была готова уйти в ту тьму, где нет боли, нет Леоны, нет предательств…

Истерика накрыла с головой.

Я рыдала, прижимая ладони к лицу, не в силах остановиться. Слёзы лились рекой, смывая страх, боль и отчаяние. Сколько так проплакала, не знаю. Но вода давно остыла, превратившись в ледяную лужу, а я все сидела, свернувшись калачиком.

За дверью несколько раз звучал голос служанки:

— Мисс? Мисс Эмбервуд, вы в порядке? Вам нужна помощь?

Но я не могла ответить. Не хотела двигаться. Апатия накрыла с головой.

Зачем вставать?

Зачем бороться?

Леона права — я всегда была помехой. Для матери. Для Сириана. Для всех.

И только когда дверь с грохотом чуть ли не слетела с петель, а в комнату ворвался Сириан, я наконец очнулась.

Он стоял на пороге, дыхание сбитое, волосы растрепаны, а в глазах читался такой ужас, что мое сердце сжалось.

Он подошел к ванне, опустился на колени и поднял мое заплаканное лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Вивьен, — прошептал он, и в его голосе дрожала такая боль, что я не узнала его. — Смотри на меня. Пожалуйста, смотри на меня. Ты в безопасности. Ты жива.

И в этот момент я поняла — он боялся, что я уйду. Прямо здесь, в этой ванной, в ледяной воде, сдавшись своему горю.

Это осознание заставило меня наконец прийти в себя.

— Я размазня… — прошептала, словно признавалась в чем-то ужасном, голос предательски дрожал. — Не могу даже ванну принять, как нормальный человек. Я просто беспомощна.

Сириан резко поднял голову, его брови взметнулись вверх от удивления, но тут же опустились, сведясь на переносице в строгую складку.

— Нет, — медленно произнес он. — Ты не размазня, Вивьен. Ты та, кто пережил сложную ситуацию, но даже в этом аду нашла в себе силы держаться. Это делает тебя сильной, но ни как не слабой.

Сириан замолчал на мгновение, затем резко встал, сбрасывая пиджак и закатывая белоснежные рукава рубашки до локтей.

На мгновение я заметила старые шрамы, пересекающие его руки — тонкие, почти невидимые линии, словно следы давно забытых сражений.

Он повернулся к крану, отрегулировал воду, и теплые струи обрушились в ванну, рассеивая остатки ледяной воды.

— Наклони голову. — Приказал он мягко, но без возможности возражать.

Я повиновалась, не в силах сопротивляться.

Его пальцы коснулись моих волос — сначала осторожно, почти робко, потом увереннее. Взял мыло, и я почувствовала, как нежные пузырьки пенятся на коже головы. Его движения были удивительно нежными для такого сильного мужчины. Пальцы впивались в корни, массируя кожу, снимая напряжение, которое накопилось за последние дни.

Было так приятно, что я закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Впервые за долгое время я почувствовала себя в безопасности.

Защищенной.

Когда он закончил, вода стала теплой, а не холодной, а в воздухе витал аромат лаванды и ромашки. Он встал, подняв со спинки стула большое белоснежное полотенце.

Медленно, как будто боясь спугнуть робкую птицу, развернул его передо мной.

Встала.

Вода стекала по моим ногам, по спине, и я инстинктивно прикрыла грудь руками, но при этом не испытывала стыда. Его взгляд задержался на моих ключицах, проследил по линии плеч, спустился ниже, к изгибу талии.

Он подошел ближе, его руки завернули меня в полотенце, плотно, надежно, словно защищая от всего мира. Затем легко поднял меня на руки, как будто я ничего не весила, и понес на выход.

Его сердце билось ровно под моей щекой, а дыхание было теплым на моей мокрой коже. Опустил меня на кровать, аккуратно, как будто боялся разбить что-то хрупкое и драгоценное.

Сириан не ушел, а взял еще одно полотенце поменьше и начал вытирать мои волосы не спеша, убирая лишнюю влагу. Каждое движение было плавным.

Я сидела, словно в трансе, боясь пошевелиться, боясь нарушить этот миг странной, нелогичной близости.

Но как и все хорошее в моей жизни, этот момент тоже закончился быстро.

Он отложил полотенце и отступил на шаг. Его лицо снова стало непроницаемым. Мне хотелось продлить эти мгновения, но я поняла, что больше не могу молчать.

— Почему? — вырвалось дрожащим шепотом. — Почему ты все время отталкиваешь меня? Я не понимала этого раньше, но сейчас… сейчас я вижу. Все, что ты делал и говорил — это было специально. Каждая колкость, каждый холодный взгляд, даже те угрозы в саду… ты делал это нарочно. Но зачем? Зачем ты играешь в эту странную игру?

Мне было плевать, что я сижу почти голая перед мужчиной, который мог бы уничтожить меня одним словом. Мне было плевать на приличия, на правила, на то, что подумают слуги, если услышат наш разговор.

Я хотела правды. Только правды.

Он медленно подошел ближе, пальцами коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза. В них читалась боль — такая глубокая, что сердце сжалось от одного взгляда.

— Когда-нибудь я осмелюсь рассказать тебе, — прошептал он. — Но не сегодня. Прости.

Развернулся, отступая к двери. Его движения были резкими, будто он спасался бегством от меня и от того, что между нами возникло.

Разочарование накатило волной, лишив воздуха. Нет уж, ты не уйдешь от ответа.

Резко вскочила, придерживая полотенце руками, и рванула вперед, преграждая ему путь.

Он не остановился, поэтому мне пришлось делать маленькие шаги назад, чувствуя, как голая спина упирается в холодное дерево.

Но я была настроена решительно — он не уйдет. Не после всего, что между нами произошло.

Сириан поставил свои руки по обе стороны от моего лица, опершись ладонями о дверь. Он просто смотрел на меня. А я, не в силах выдержать этот немой допрос, начала свою тираду, не обращая внимания на то, что формальности давно опущены сами собой.

— Ты! — голос дрожал от гнева и боли. — Ты ведешь себя как спесивый мальчишка! То ненавидишь, то танцуешь со мной в бальном зале. Говоришь, чтобы я держалась подальше, а сам спасаешь меня из огня, проявляешь заботу…

Пальцем тыкала ему в грудь, ритмично и настойчиво.

— Я не понимаю, в чем причина? Что ты скрываешь, Сириан? Почему ты не можешь просто быть честным со мной?

Когда слова иссякли, а вопросы остались без ответа, я начала тихонько бить кулаком по его груди. Сначала осторожно, потом сильнее, пытаясь разбить ту стену, которую он построил между нами.

Все это время он стоял, опустив голову, не отстраняясь. Наши лица были так близко, что мне стоило только привстать на цыпочки — и я смогу поцеловать его.

Сознание шептало: «Давай…», но я держалась. Мне нужна была правда, а не еще один поцелуй, который он потом назовет ошибкой.

И тут боль, которую я почти забыла в пылу гнева, вспыхнула в плече с новой, нестерпимой силой. Вскрикнула от неожиданности, сжимая зубы от боли.

Зрачки Сириана мгновенно сузились.

Он резко отпрянул, будто это его обожгли, а в голосе появилась хрипловатая нота.

— Ты хочешь знать, — прошептал он, проводя ладонью по лицу. — Но правда принесет тебе только разочарование. Возможно, даже боль. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Но если ты настаиваешь… дай мне время. До завтра. Я расскажу. Все. Но сейчас мне нужно решить один вопрос.

Вся его поза говорила о внутренней борьбе. Плечи напряжены, челюсть сжата, глаза горят синим пламенем, которое то вспыхивает, то тухнет.

Он сражается с собой. Со своей сущностью.

Весь мой запал моментально сдулся. Я только кивнула, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

Освободила выход, молясь, чтобы ноги не подкосились.

Но как только он взялся за ручку двери, прошептала, чувствуя, как яд струится по венам — мне хотелось сделать ему больно, как он делал больно мне:

— Я надеюсь, ты разберешься со своей сумасшедшей невестой.

Сказала это и направилась в сторону кровати, на которой заметила свежие вещи.

Дверь за спиной тихо закрылась, оставив меня одну с болью в плече и тысячью неразрешенных вопросов.