Глава 4. А теперь, душа-девица…

Надежда Ивановна просит меня выйти на работу даже раньше, чем я ожидала. И это к лучшему. Потому что, несмотря на то, что дедушка пошёл на поправку, события последних дней не отпускали меня. А работа с любимыми книгами поможет отвлечься, погрузит в дорогой для меня шуршаще-сказочный мир.

Я буквально выросла в библиотеке, но каждый раз переступая порог книжного храма, испытываю странное волнение. Кажется, прикрой глаза — услышишь тысячи шепотков. Это книги зовут тебя. У каждой — свой голос: нежно-мелодичный у сборников стихов, строго-профессорский у словарей и энциклопедий, страстно-экспрессивный у любовных романов, шипяще-жуткий у мистических историй… Различать голоса книг — это вовсе не фантастика и сверхспособность. Просто для меня каждая книга живая. Нет ничего страшнее зрелища, чем то, когда книге отрывают обложку, перед тем как отправить на макулатуру. Жестокая и бесцеремонная казнь книги.

Вот и теперь переступаю порог и замираю. Книги тоже замирают на полках, замолкают, настораживаются. Будто зверьки, которые обнюхивают чужака.

Заметив меня, Надежда Ивановна расплывается в улыбке:

— Ну что же ты застыла, Сашенька. Мы давно тебя ждём, — она обводит рукой книжные стеллажи. — Тут — твой дом и твои друзья.

И книги оживают, начинают говорить-говорить-говорить, наперебой. Приветствуют, поздравляют, просятся в руки.

Я прохожу за кафедру, вешаю сумку на спинку стула и понимаю, что мне хочется делать это изо дня в день. Сердце наполняет то ликование, которое мы чувствуем, когда обретаем дело всей жизни.

Надежда Ивановна права: это — мой дом, и я хочу здесь жить.

Работы оказывается много, и она тут же поглощает меня с головой. Я не виню старенькую заведующую за небрежно заполненную тетрадь статистики, за то, что книги расставлены не по отделам ББК,[1] заголовки выставок давно выцвели и измялись. Она, банально, ничего не успевала в силу возраста и одолевающих болезней. Для того и есть молодая смена, то есть я, чтобы вдохнуть в сельскую библиотеку новую жизнь.

И вдыхать я принялась сразу. Сначала нужно всё проветрить и обеспылить. Затем можно и более творческим заняться: например, нарисовать новые заголовки выставкам.

Надежда Ивановна рядом со мной и сама помолодела. Начала делиться секретами мастерства. Например, что в её время, когда цветной бумаги было не достать, буквы для заголовков вырезали из старых цветных журналов. Мне эта идея очень понравилась да и списанных журналов обнаружилась целая кипа. И закипела работа в нашем кружке «Умелые ручки».

Вырезая литеры, делюсь с Надеждой Ивановной идеями.

— Хочу мероприятие для детей провести. Квест по сказкам. Локации разобьём до самого озера. В завершение ребятня сможет искупаться и потом попить чаю со сладостями на берегу.

— Фантазёрка ты, Сашенька, — ласково пеняет мне пожилая заведующая. — Словес, вон, умных ненашенских понахваталась, а практики и практичности — ноль! За какие шиши чаепитие собираешься устраивать?

— Да хоть бы и за свои! — вскидываю голову. — На первых порах.

— Ой, Сашка-Сашка… Эта первая пора потом никогда не закончится. Только начни. Потом всё так и будешь делать за свои…

Расстраиваюсь, что реальность так жестко и в самом начале подрезает крылья. Но квест провести мне очень хочется. На практике в областной библиотеке они у меня просто замечательные выходили.

Возможно, наш разговор перекинулся бы на темы и вовсе нелицеприятные, но нас прерывают…

На пороге появляется Митька Старостин, главный бандит нашей девятилетки. Чуть отдышавшись от быстрого бега, мальчишка окидывает помещение библиотеки таким взглядом, каким, должно быть, чёрт смотрел бы на церковь. От вида книг его явно передёргивает. Но вот он замечает меня и едва ли не подпрыгивает от радости:

— Александра Павловна! Вас-то я и искал! Вас там у Карпыча спрашивают!

— Кто? — интересуюсь, а сердце ёкает от дурного предчувствия.

— Откуда ж я знаю? — разводит руками мальчишка. — Мимо пробегал, меня окликнули, велели вас найти и в администрацию направить. Я с ног сбился, пока нашёл. Никогда не подумал, что вы здесь!

Ну конечно, Митька из тех, кто и не предполагает, что на свете есть такое учреждение как библиотека.

Но я не обижаюсь. Откладываю ножницы, встаю, беру сумку и говорю Надежде Ивановне:

— Я мигом.

— Иди-иди, — добродушно говорит она, а сама приобнимает Митю за плечи: видимо, кого-то ждёт профилактически-разъяснительная беседа.

От библиотеки до администрации и впрямь недалеко — всего полквартала. У нас село маленькое, тут всё близко. Дорогой меня снедает любопытство: что могло понадобиться от меня Карпычу?

По лестнице на второй этаж буквально взлетаю, открываю дверь и замираю, занеся ногу за порог. Обоняние ощущает уже знакомый терпкий парфюм — что-то древесное, свежее, цитрусовое. Слух улавливает низкий раскатистый бас с красивыми бархатными вибрациями. А взгляд… он натыкается на другой — холодный, насмешливый, пронзительный… Взгляд ярко-синих глаз.

И, встретив его, я пячусь назад.

Но уйти мне, разумеется, не дают.

Анатолий Поликарпович поднимается из-за стола и идёт ко мне, всем своим видом показывая крайнее радушие. Будто дедушка. Того и гляди обнимет и по спине потреплет.

— Александра! Как хорошо, что вы пришли! — восклицает он, рукой показывая мне: проходи, мол, не стесняйся. Располагайся поудобнее, смотри, как я тебя продавать буду.

Разумеется, я не говорю всё это вслух, но через порог всё-таки перешагиваю: совсем не хочется, чтобы вся администрация слышала, о чём здесь пойдёт речь. По селу уже ползут шепотки. На каждый роток ведь не накинешь платок. Поэтому я дверь даже за собой закрываю: так-то лучше, хоть и ощущаю себя так, будто сама за собой выход из клетки с хищником захлопнула.

А хищник, судя по физиономии, доволен. Вон как скалится! Едва слюна с клыков не капает.

Но я не намерена тут антимонии разводить — меня ещё недоделанные выставки ждут. О чём и заявляю.

— Постарайтесь покороче, — резюмирую я.

— А это будет от вас зависеть, Александра Павловна. Как договоримся, — ехидно замечает Демидов, продолжая нагло рассматривать меня. И взгляд такой — тяжёлый: будто одежду с меня стягивает и касается голой кожи. Только вот… это не неприятно, как хотелось бы. Это волнительно, чего не хочется совсем. И да — мне приятно, что называет по имени-отчеству, а не безликим «сладкая», как в тот вечер.

— Не стану я с вами ни о чём договариваться, — вскидываю нос.

Он ухмыляется.

— Помнится, раньше вы были против того, что о чём-то, касающемся вас, договаривались без вас…

— Просто у нас с вами, Иван Сергеевич, нет предмета для обсуждения.

Карпыч тем временем, глупо улыбаясь, по стеночке, даже не уходит — утекает из кабинета. Видать, не хочет больше быть причастным к чему-либо между мной и Демидовым.

Когда дверь за главой закрывается, Демидов, смерив меня взглядом, достаёт газету, расправляет её на столе и говорит:

— Полюбуйтесь.

Хоть и с опаской, но всё же подхожу к столу. Крепко, как щит, как охранный оберег, прижимаю к себе сумочку. Смотрю на статью. Вернее, это не статья даже — скорее, комментарии под фото. А сам снимок — эпичен: Демидов удирает от злобного Федосея. Петух снят в полёте, аккурат, когда клюёт пятую точку нашего богатея. Заголовок крупными буквами гласит: «Игры олигархов».

Читать этот опус у меня нет никакого желания, хотя заметка небольшая. Куда интереснее кто и как сфотографировал Демидова?

— Не ознакомитесь? — интересуется он, чуть склонив голову набок и рассматривая меня, как диковинку в цирке.

— Нет, — мотаю головой, — у меня аллергия на статьи в жёлтой прессе.

— У меня, представьте, тоже, — зло говорит Демидов. — А особенно — на такие.

У меня глаза на лоб лезут.

— То есть, вы меня вините, что стали героем этого пасквиля? Я вас заставляла приезжать сюда и заявлять о «праве первой ночи»?

Я вижу, как Демидов подбирается весь. А сквозь бронзовый загар на высокой скуле проступает румянец. Ему что — стыдно?

Демидов опускает глаза и произносит очень тихо:

— Вы правы. Вашей вины в случившемся нет. И хотя я повёл себя не очень корректно по отношению к вам — смею сейчас рассчитывать на вашу помощь.

Вот как мы заговорили! Сама вежливость! А где же «пляшите», «потешьте», «я за тебя заплатил»… Только я теперь не верю и на манипуляции не поведусь. Но узнать, какой именно помощи от меня ждут, не помешает.

— Смотря, в чём она будет заключаться, — уклончиво отвечаю я.

— Вы выйдете за меня замуж? — ошарашивает он.

Я аж закашливаюсь.

— Вам не кажется, что для этого люди должны знать друг друга чуть получше. Конфетно-букетный период там… И вообще, девушка имеет право подумать и отказаться…

Демидов смотрит на меня в упор, видимо, взвешивает то, что собирается сказать:

— Всё это нужно, если люди собираются связать свою жизнь навсегда. У нас же будет фиктивный брак. Для прессы. Достаточно продержаться полгода. А потом мы так же показательно разведёмся. Разумеется, вы получите хорошие отступные…

Горько усмехаюсь:

— Снова покупаете? На нормальные чувства вы не способны… Смелости не хватает — любить девушку, покорять, добиваться…

— Времени, — с неожиданной горечью отвечает он. — Нужно как можно скорее погасить этот скандал в прессе. Он бьёт по репутации, по бизнесу…

— Разве может что-то ударить по торговле золотом? — удивляюсь я.

— Может… Чем выше ты взлетаешь, тем чище должна быть репутация…

— Вам не кажется, — говорю я, — что о репутации следовало думать раньше?

Он шарахает кулаком по столу:

— А ну молчать! Будет всякая пигалица меня учить и морали читать!

Я аж подпрыгиваю на месте и начинаю часто моргать: когда на меня орут — невольно начинаю плакать. От крика и несправедливых упрёков мне всегда больно делается, невыносимо просто.

— И нюни мне здесь не распускай! — всё так же грозно ворчит Демидов. — Отвечай: поможешь или нет?

— Нет! — выпаливаю я.

— Ну что ж, — говорит он, медленно поднимаясь во весь свой огромный рост, — я хотел по-хорошему. Но по-хорошему ты не понимаешь. Будем по-плохому.

Он хватает меня, запрокидывает через локоть и, нависнув, впивается в губы диким злым поцелуем. И одежду при этом комкает, мнёт, тянет. Ткань вот-вот треснет.

А спасения ждать неоткуда.

Мычу ему в губы, ужом вьюсь, кулаками колочу. Только ворог силён, и где мне, слабой пигалице, такого одолеть, побороть? Понимаю, что не высвободиться, что мои попытки лишь сильнее заводят его — ишь, уже не целует, пожирает прям, — и беспомощные слёзы текут по щекам, прожигают дорожки, солят наш поцелуй…

Ведь если он сейчас меня на стол опрокинет и ноги мне раздвинет, я могу хоть на всю администрацию орать, никто не прибежит. Карпыч потом руками разведёт, на социальную несправедливость посетует…

За что мне? За что?

Наверное, сжалилась надо мной всё же Вселенная — Демидов вдруг прерывает свой поцелуй-пожирание. Чуть отстраняется, упирается лбом в мой лоб, дышит тяжело.

— Совсем ты меня с ума свела, — говорит тихо и как-то горестно, — не ведаю, что творю.

А меня всю трясёт, натурально колотит.

— Отпустите, — прошу жалобно.

Но он вместо этого лишь прижимает к себе сильнее, пальцами в волосах путается, нежно-нежно так.

— Не пущу, пока не выслушаешь… Я ведь не такой.

— Какой такой?

— Я не беру женщин силой. — С этими словами он не только меня отпускает, но ещё и отходит подальше, садится вновь на стул, который опасно скрепит под его массой. Ерошит тонкими пальцами золотистые кудри и бормочет, не глядя на меня: — Конечно, ты мне не веришь теперь. И я бы не верил. Но это только с тобой так. Я тебя как на экране монитора увидел — так и пропал. Нырнул в твои глаза зелёные — и как в лесном омуте сгинул. Только о тебе все мысли и были. Поэтому и ввязался в эту пакость с правом первой ночи.

Говорит быстро, частит, видно не привык к таким пространным объяснениям. А только на короткие рявканья-команды способен. Но объясниться нужно.

Нам обоим. Потому что у меня медленно проходит дрожь и возвращаются дерзость и свободолюбие. Я отныне его и близко не подпущу.

— Это вы так, богатые, развлекаетесь? — спрашиваю, надеясь, что ехидно.

— Некоторые — да. Я никогда раньше. А в тот день — то ли чёрт попутал, то ли ангел позвал. Заглянул в офис к другу, Денису Артёмину, а они в компьютере девушек просматривали. Я тогда и значения не придал. Ну мало ли — молодые мужики на тёлочек таращатся. Нормально же. Только тут Денис тебя на экран вывел, и я обомлел. Стоял, смотрел и взгляд отвести не мог. Тут меня, олуха, в сети и поймали.

— В смысле? — хлопаю глазами.

— В игру эту с правом первой ночи, — он сопит натужно, видимо, признания такие нелегко даются. — Парни как увидели, что ты меня зацепила и давай уговаривать: мол, забава такая, как в былые времена. Только всё добровольно. И все довольны — девушки получают солидные деньги, мужчины — удовольствие. Я даже съездил потом пару раз с ними, увидел, что девушки действительно сами соглашаются. Ты ведь тоже согласилась. Почему кстати?

Вскидывает голову, смотрит пытливо.

А что? Я скажу, мне-то, как раз скрывать нечего.

— У меня дедушка заболел. Сердце прихватило. Деньги на лечение нужны были. А откуда нам с бабушкой в нашем селе их взять? Вот и согласилась.

Демидов закрывает лицо руками и издаёт то ли мучительный стон, то ли сдавленный рык.

— Какая же я мразь! Тошнит от самого себя…

Это хорошо, только не в моём присутствии, говорю мысленно, мне сцены с курятником хватило.

Спрыгиваю со стола, оправляю одежду, как могу, собираюсь уйти, напоследок бросаю ему:

— Надеюсь, это последняя наша встреча была. И вы меня больше не потревожите?

Он поднимается, но подходить не спешит. Знает, что неприятен.

— К сожалению, Саша, потревожу, — говорит, наконец. — Понимаю, что ты обо мне сейчас думаешь, но мне действительно не к кому больше обратиться за помощью. Да и появление любой другой женщины сейчас рядом со мной только усугубит ситуацию. А так скажем прессе, что мы женимся, и у нас такие ролевые игры. Кому какое дело, чем двое друг с другом занимаются…

Мотаю головой.

— Иван Сергеевич, прошу вас, умоляю, хотите на колени встану…

Тут он дёргается в предупреждающем жесте:

— Не надо на колени. Это я должен. И прощения у тебя вымаливать. А я — о помощи прошу. Пожалуйста, Сашенька.

И собирается на колени рухнуть.

Вскрикиваю, вскидываю ладонь:

— Прекратите! Не вздумайте!

Он в спинку стула до побелевших костяшек впивается.

И я вижу, что человеку взаправду плохо, действительно раскаивается — вон, раскраснелся весь, глаза горят и так и норовят спрятаться.

Ему стыдно, и что делать не знает.

А я не стерва, я слишком даже сострадательная, как бабушка говорит. Тем более что вреда существенного Демидов мне до сих пор не причинил. Злиться мне особенно на него не за что. За глупость свою он себя и сам вон как корит.

Поэтому вздыхаю и говорю:

— Полгода, значит? — Он кивает. — Я согласна, но…

Демидов удивлённо вскидывает вверх тёмно-золотые брови.

— Но?

— Именно. Я настаиваю на конфетно-букетном периоде.

— Хорошо, — соглашается он, — только у нас максимум неделя на всё про всё.

— Ну, хоть так, — произношу я.

Он довольно лыбится:

— А ты с зубками. Мне это нравится. Люблю котят с характером. Их интереснее драконить.

Я задираю нос и фыркаю истинно по-кошачьи.

Ну что ж, драконь, только не задраконивайся.

Ловлю себя на том, что мне нравится эта его слегка плотоядная улыбка, и поспешно отвожу взгляд.

_____________________________________________

[1] Библиотечно-библиографическая классификация (ББК) — национальная классификационная система России. Применение ББК и других классификационных систем в России регламентируется рядом Государственных стандартов по информации, библиотечному и издательскому делу.