Глава 3. А кто в чём виноват?

Но сейчас я не позволяю себе раскисать. Наоборот, быстро мобилизуюсь, стряхиваю с себя оцепенение и бегу искать бабушку. Нахожу её на кухне у раковины, полной грязной посуды.

Бабушка, в отличие от меня, уже успела переодеться, и снова вся в делах и заботах.

Увидев меня, она всплёскивает руками, роняет тарелку, та бьётся вдребезги.

— Сашка! Ты чего? На тебе лица нет!

Она кидается ко мне, обнимает, стягивает у меня на груди разорванный лиф.

— Прости меня, девчонка, — со всхлипом говорит она, — отдала тебе ироду. А он, теперь, поди, деньги назад отзовёт.

Машу рукой:

— Чёрт с ним и с его деньгами, ба. Меня он не тронул. Только платье и порвал. Дело не во мне, — и, собравшись с духом, выдаю главное: — Дедушке плохо… его доктор звонил.

Теперь уже бледнеет бабушка, оседает на табурет, хватается за грудь.

Ой, только бы ей ещё плохо не стало! Только не бабуля моя!

— Думаешь, этот басурман лапу приложил? — бабушка кивает за окно, где некогда красовались иномарки моего покупателя и его сопровождающих.

— Не исключено, — грустно контактирую я. — С него станется.

— Значит, не тронул он тебя? — интересуется она.

— Не тронул, — отзываюсь эхом.

— И то хлеб, Сашка. Хоть позора бесчестия на тебе нет. А деда вытянем. У меня от беды совсем мозг поплыл. Забыла я про шкатулку, которую мой Семёныч дарами наполнял. Кольцо, что у тебя, колье жемчужное, серьги — это лишь малая толика. Мы, Сашка, с тобой и сами олигархи. Щаз поедем в город, в ломбард. К другу моему старому, Израилю Бройману. Денег выручим. Выдюжим, Санька, не горюй. — И плюёт три раза через левое плечо: — Тьфу, Карпыч, бес проклятый! Совсем меня попутал!

Анатолий Поликарпович Седых — наш глава, только в народе его все Карпычем или, вовсе, Карпом зовут. За уныло-рыбье выражение лица. И сейчас он явно встаёт у меня перед глазами, и так и вижу, как бабушку обхаживал и уговаривал. Небось, сам корысть имел. Но сейчас не о нём речь. Бабушка права — надо срочно ехать в город.

— Так давай собираться. Василия попросим — он отвезёт. А с близняшками тёть Оля посидит.

Бабушка вздыхает и встаёт с табурета:

— Идём, детка.

В моей комнате бабушка помогает мне раздеться, костеря Демидова за то, что тот платье изувечил.

— Ну, ничего, — утешает она сама себя, — тут зашью, тут заделаю, тут вставку подгоню. Лучше прежнего будет.

— Конечно, будет, — чмокаю её в морщинистую щёку. — Ты ж у меня волшебница…

А потом вспоминаю, как Демидов обзывал бабулю ведьмой, и понимаю, что я недалека от истины.

Быстро переодеваюсь в свою любимую длинную серую льняную юбку с широким кружевом по подолу, лёгкую блузу в народном стиле, заплетаю волосы в косу, хватаю сумку — она у меня плетённая из соломки — и, сунув ноги в кожаные коричневые балетки, выбегаю во двор.

У ворот уже нас ждёт Василий на своём УАЗике.

Бабушка устроилась рядом с ним, на пассажирском сидении, а я забираюсь назад.

Успеваю заметить, что на коленях бабушка держит деревянную шкатулку, свою сокровищницу, как в детстве я её называла. И мне жаль немного вещицы, которые там. Ведь некоторые самой бабушке в наследство достались от её бабушки — дочери тех самых ссыльных революционеров, чья кровь, порой, даёт о себе знать и во мне.

Прыгая по ухабам нашей убитой в хлам дороги, Васькин УАЗ несёт нас в сторону города. Но проехать мимо поселковой администрации никак не получается — путь только один. А здесь нас уже ждут.

Карпыч едва ли не наперерез машине бросается.

— Стой! Стой, окаянные! — орёт и руками машет.

Васька тормозит.

Пухлое красное лицо поселкового главы появляется в окне.

— Урусовы! Стервы! Вы что ж это натворили, а? Мне сейчас от губернатора звонили! Теперь проверками замучают, инспекциями… А в школе водопровод не доделан. В столовой, где наших аграриев потчуют, новое кухонное оборудование не завезено… Ой, что будет?! Ты, Санька, совсем там в своём городе охренела! Родное село не ценишь? Не могла что ли ноги перед этим богачом раздвинуть, а?

Я сжимаюсь в комок от его обвинительных речей, а главное от той истерики, что сквозит в голосе бедняги… Низко мстит Демидов. Грязно. Знает же, что финансирование в селе — с гулькин нос. Наш Карпыч всё пороги районной администрации обивает, но и там ответ один: «Денег нет, но вы держитесь». А штрафы на него выписывают. Проверяющим службам и дела нет до того, что все недостатки давно были бы устранены, если бы все проекты финансировались нормально. Но Карпыч у нас честный, откаты не признаёт.

Из-за этого мне особенно стыдно и обидно. Знаю же, что бьётся он, как рыба об лёд. Потому и ухватился за такую гадкую идею, как продажа моей девственности. Это он не со зла, а от отчаяния, как и бабуля.

Я вздыхаю.

А бабушка показывает Карпычу свою сокровищницу.

— Не переживай, Анатолий, прорвёмся, как молодёжь говорит. Сейчас золотишко продам — и тебе на водопровод будет.

Карпыч утирает слезу.

— Золотой ты человек, Никитична, — говорит он. — Пущай бог тебя хранит. И прости, что на внучку твою наорал. И ты, Санёк, — уже ко мне, — прости.

Киваю:

— Ничего страшного. Я понимаю. Вы же не со зла.

— Здоровья вам, и Семенычу скажите, чтоб поправлялся скорее. А то мне на рыбалку не с кем…

Наконец, отпускает нас, и мы мчимся в город.

Сначала бабушка просит остановить возле лавки своего знакомого — Израиля Исааковича Броймана. Я удивлённо оглядываю заведение, в котором мы оказываемся. Столько лет прожила в городе, а о том, что здесь самая настоящая лавка старьёвщика есть, и предположить не могла. Впрочем, бабушка с дедушкой делали всё возможное, чтобы я не думала, откуда берутся деньги и уж точно не бегала по ломбардам.

Сейчас старый еврей, которого окружают настоящие антикварные диковины, с важным видом рассматривает всю, выложенную бабушкой на стол, ювелирку.

— Дореволюционные вещи, говоришь, — уточняет он. Бабушка кивает, а ростовщик называет цену в три раза ниже той, которую действительно стоит отдавать за эти вещи.

Бабушка препирается довольно долго. Там одно кольцо из червонного золота с огромным рубином тянет в два раза больше, это даже мне понятно.

Спор наконец угасает: они всё-таки сходятся в цене. Конечно, бабушка погорячилась, когда обещала с этих денег ещё и Карпычу помочь, но на лечение дедушке точно хватит.

И теперь уже мы мчим к больнице, довольные собой и почти счастливые. Однако есть у нас одно семейное проклятье — нельзя нам радоваться. И радость, действительно, тут же слетает, когда у подъезда больницы замечаем знакомые иномарки, а из дверей клиники выходит Демидов в сопровождении главврача…

Мне хочется выскочить, набросится на него и расцарапать эту красивую самодовольную рожу. И я уже даже делаю попытку выбраться из машины, но Василий удерживает меня.

— Сидеть! — неожиданно строго рявкает друг, и я падаю обратно. — По-моему, мы все и так с ним дров наломали. Не нужно усугублять ситуацию.

— Вась! Ты чего?! — возмущаюсь я. — Ты же сам Карпыча слышал. Ему уже от губернатора позвонили. А меня доктор дедушкин ошарашил тоже после отъезда этого Демидова!

— Это вовсе ничего не значит, — говорит Василий, глядя на меня сурово, — просто череда совпадений. В администрации губернатора, скорее всего, началась череда плановых проверок подготовки к осенне-зимнему сезону, а доктор позвонил, потому что дедушке, тьфу-тьфу, конечно, стало хуже.

— Но Демидов же вон! — указываю на этого супостата, который сейчас садиться в одну из машин.

— Какая разница, Саш! — это уже вклинивается бабушка. — Я вот с Васей согласна: мы тут сидим, придумываем, накручиваем, а всё может и совсем не так быть.

— А как? — взвиваюсь я, зло глядя на то, как Демидов и его подельники спокойно отъезжают от клиники. Проносятся мимо нас, не обратив внимания. И я бы хотела, что так же Демидов исчез и из моей памяти: вжух — и нету! Как фея волшебной палочкой махнула. Но у нас не сказка, а реальная жизнь.

— Вот пойдём и проверим, — предлагает бабушка, выбираясь из машины.

Предательница. Как быстро на Васькину сторону переметнулась! А недавно разделяла мою версию — Демидов во всём виноват!

Но сейчас бабушка, не оглядываясь на меня, спешит в клинику, а я, едва ли не путаясь в длинной юбке, семеню за ней.

У входа мы настигаем главврача, и бабушка тут же принимается его обихаживать.

— Любезнейший! Уважаемый! Тут у вас в больнице супруг мой недужит. Можно мне с вами на счёт него словом перекинуться? — бежит следом за длинноногим доктором, в глаза ему заглядывает. Я стараюсь поспевать следом и слушать внимательно.

Доктор чуть приостанавливается, внимательно смотрит на бабушку, а потом, словно до него только дошло, что именно она ему предлагает.

— Вы никак, гражданочка, взятку мне всучить хотите? — говорит, а в низком голосе — злость и сталь. Вон, аж лысина у самого вспотела, так волнуется.

— Боже упаси! — показательно крестится бабушка. — Что вы! Чисто вознаграждение. За труды! — и лезет в сумочку, куда сложила вырученное у Броймана.

Врач аж подпрыгивает на месте.

— Да что вы себе позволяете! А ну идёмте в кабинет! И кто лечащий у вашего мужа?

Вклиниваюсь в беседу:

— Лечащий врач говорил со мной. Он не представился. Вернее, звонил на домашний. А связь у нас плохая. Срывалась и помехи были.

Доктор хмурится, прячет руки в карманах. Открывает дверь, пропускает нас обеих в кабинет.

Обходит стол, снимает трубку с огромного аппарата, набирает внутренний номер. Пока не прошло соединение, отодвигает трубку от уха и спрашивает:

— Как фамилия и какое отделение?

— Урусов Павел Семенович, кардиология. Сердце у него, — поясняет бабушка.

Главврач кивает и говорит уже в трубку:

— Машенька, узнай мне в какой палате в кардиологии у нас Урусов Павел Семенович и кто у него лечащий? Да, буду очень благодарен. — Он отбивает звонок и переводит на меня тяжёлый проницательный взгляд (хирург, не иначе, решаю я, как скальпелем вскрывает). — А вы, гражданочка, попробуйте вспомнить, что именно говорил вам наш сотрудник.

Подбираюсь, теряюсь под его тяжёлым взглядом. Он напоминает мне нашего профессора по общей библиографии. Тот смотрел так же пронизывающе.

— Говорю же, — лепечу я, — помехи были сильные на линии. Толком расслышать ничего не удалось. Только что состояние ухудшилось и что всё плохо.

— И поэтому вы решили, что нужно хватать все, что есть сбережения и мчаться в больницу — жизнь вашего родственника у судьбы выкупать?

Мне вдруг становится мучительно стыдно. Не расскажешь ведь чужому человеку о Демидове, параллелей не проведёшь. Ёжусь, сжимаюсь в комок. Бабушка похлопывает по руке, бледно улыбается — подбадривает, значит.

В это время раздаётся звонок.

— Стешин, хорошо… — говорит главврач, должно быть, обращаясь к той самой Машеньке. — Зови его сюда.

Вскоре в кабинет врывается худощавый невысокий человек средних лет.

— Алексей Дмитриевич, — грозно обращается к нему главный, — вы что ж это заведение позорите и у честных граждан деньги вымогаете, а?

Лечащий нашего дедушки аж подскакивает на месте.

— Откуда такие сведения?

— А вот, полюбуйтесь, — главврач указывает на нас, — гражданки Урусовы. Собрали все кровные и явились после вашего звонка за родственника благодарить… — на слове «благодарить» он делает ощутимое ударение.

Кардиолог поворачивается к нам, безошибочно находит меня:

— Вы же Александра Павловна? — киваю, хотя дурное предчувствие буквально разъедает. — Так я же вам ясно сказал: было ухудшение, но сейчас всё не так плохо.

Вздыхаю. Гадские помехи, которые сожрали «не так». Рядом облегчённо вздыхает бабушка.

— Так что же, моему Пашке лучше?

— Ещё как лучше! — улыбается кардиолог. — Скоро домой приедет. Бегать будет.

— Да, — поддерживает его главврач, — а у нас тут буквально вот-вот посетил один обеспеченный человек… Ну и оказал солидную спонсорскую помощь.

Тут до меня доходит, кто этот спонсор. И вновь становится стыдно.