Глава 6. Только каменное сердце не болит…

— Стоп! Снято!

Я не сразу вникаю в смысл этих слов. И не сразу соображаю, что изо всех окрестных кустов, пригорков и даже с веток дерева, под которым мы стоим, появляются люди.

И у меня создаётся впечатление, что всю эту неделю эти люди незримо были рядом. А теперь вот решили себя явить.

Один парень — невысокого роста, вёрткий, в красной бейсболке и жёлтой толстовке — подбегает к нам.

— Замечательно, Иван Сергеевич! Очень реалистично получилось!

Иван всё ещё стоит рядом, всё ещё держит меня за руку, но вот только выражение его лица — кардинально меняется. Становится жёстким, циничным, презрительным. Таким, как я увидела его первый раз.

— Что здесь происходит? — мой голос совсем садится от эмоций и сейчас еле слышен.

— Съёмки, — буднично отвечает он, — разве сама не видишь?

— То есть — всё это постановка! И кольцо твоё! — сдираю травяное изделие, рву в клочья и отшвыриваю прочь.

Он усмехается:

— Вот что мне в тебе нравится, Саша, — это твои наивность и вера в людей. А ещё — завышенная самооценка. Ты, правда, считаешь, что я с пол-оборота влюбился в деревенскую пигалицу, у которой ни кожи, ни рожи?

— Какой же ты… — задыхаюсь и не могу подобрать достаточно злых и ранящих слов.

— Ну же — продолжай: гад, мразь, урод, чудовище… Что там ещё есть в твоём арсенале?

На глаза наворачиваются злые слёзы.

— За что ты со мной так? — шепчу.

Он фыркает:

— Ты так ничего и не поняла, да? Ты — просто расходный материал. Мы, когда стратегию разработали, сразу решили: другую искать не станем, легенду надо вести до конца. Это реальность, детка. Снимай свои розовые очки, захлопывай свою книгу сказок и спускайся с небес на землю.

Я давлю в себе всхлип, обнимаю себя за плечи, потому что мне внезапно становится так холодно, словно оказалась на улице в декабре.

— Но зачем… — бормочу я… — зачем было всё это? Школьный водопровод, квест, библиотека, песни у костра, цветы?..

— Имидж, Саша, деловая репутация. Кто вспомнит ту дурацкую статейку в жёлтой прессе, когда по центральному каналу покажут, как золотопромышленник Иван Демидов вкладывается в благоустройстве захудалого села… Водит детей в походы… Осыпает свою невесту цветами… Мы будем бить надёжнее — телевидение, интернет. Охват куда больше.

— Это же гадко! — восклицаю я в сердцах. — Тебе же все верили!

— Это и хорошо. Слышала, как сказал мой помощник: вышло очень реалистично.

Я не сдерживаюсь и залепливаю ему пощёчину. Прямо по красивой наглой самодовольной роже.

— Котёнок злится! — ехидно улыбается он.

— Ты не боишься, что мы тоже всем селом можем собраться и снять про тебя такооой ролик!

— Валяйте! Пробуйте! Только кто вам поверит? Да и на центральные каналы точно никто не выпустит.

— Иван Сергеевич! — доносится справа, и я только сейчас замечаю, что там развернули целую съёмочную площадку: камеры, прожектора, ноутбуки…

Как я не замечала раньше всех этих людей? Хотя каждый день чувствовала, что кто-то пристально следит. Но отмахивалась, списывала на нервозность обстановки.

— Иван Сергеевич, — продолжает всё тот же помощник в красной бейсболке, — будете отсматривать материал?

— Да, — отзывается Демидов, — уже иду.

— Тогда и я пойду, — разворачиваюсь к дому.

— Куда собралась? — он хватает меня за руку. — Так дела не делаются, Саша. Ты сама согласилась. Два раза. Так что будь добра, доигрывай роль.

— Какую ещё роль? — зло выкрикиваю, слёзы по щекам размазываю.

— Известно какую — счастливой невесты.

С этими словами он берёт меня за руку и поворачивает к столу, где разместилась съёмочная команда.

Я пытаюсь вырваться, злюсь, но Демидов держит крепко и отпускать не собирается.

— Не дёргайся! — зло кидает он. — Если ты не хочешь, чтобы я сломал тебе руку.

Фыркаю: ах, так! Угрожаешь, принуждаешь? Ну-ну!

Я ж злопамятная и мстительная!

Однако к столу, где разместилась съёмочная команда, мы всё-таки подходим вместе. Здесь я позволяю себе заглянуть через плечо парня в красной бейсболке и… У меня слов нет! Они снимали едва ли каждый мой шаг!

— Как? — удивляюсь я.

Демидов хмыкает:

— Новые технологии, детка. Теперь камеру можно вставить, например, вон в ту, очень достоверную птицу. Или в эту стрекозу, — он кладёт на ладонь воистину футуристический гаджет. Сделано насекомое столь реалистично, что действительно легко принять за настоящую.

— А как же тайна личной жизни? — склоняю я голову набок и сверлю недовольным взглядом Демидова.

Он ехидно ухмыляется:

— А вот так, детка. Было тайным — стало явным. А совсем скоро — достоянием общественности…

— Какой же ты гадкий!

Демидов морщится:

— Ты повторяешься, Саш. Придумай что-то новое. Я знаю, ты у нас бойка на язычок.

Однако произносит это так двусмысленно, что у меня вспыхивают щёки. И вновь опаляет злостью. Это хорошо, если мне больно и если я злюсь, значит, ещё жива. А то уже начала думать, что у меня на месте сердца огромная дыра. Потому что кое-кто выдрал мой главный орган и растоптал его в прах.

— Иван Сергеевич, — поворачивается к нам парень в бейсболке. — У нас как-то романтики маловато. А в таких историях, прежде всего на лав стори внимание обращают.

— Хорошо, сейчас добьём недостающее, — уверено говорит Демидов, даже не удосужившись у меня спросить: а собираюсь ли я с ним что-то там «добивать»? — Кстати, позволь представить, Саша, моего помощника и главного креативщика моей команды Романа Филипучука.

Обладатель красной бейсболки улыбается мне белозубо и совершенно искренне. Как давней знакомой.

— Рад познакомиться с вами, Александра Павловна, так сказать воочию, а не через экран монитора.

— А я вот не рада, — говорю совершенно искренне.

— Да бросьте вы, не каждой девчонке из села выпадает такая честь с олигархом настоящим потереться, на федеральный канал попасть.

Усмехаюсь горестно и выдаю, презрения не скрывая:

— Если бы я хотела стать актрисой — поступила бы в театральный.

— Так, кошечка моя, — Демидов нагло облапывает меня за талию, — ты слышала, что сказал Рома: романтики маловато! Пошли изображать романтику, пока солнце красиво золотить воды озера.

— Ты серьёзно? — смеюсь истерически. — Полагаешь, я сейчас в состоянии изображать романтику? Особенно, с тобой? Да я лучше жабу поцелую!..

— Ах, сколько патетики! — натурально морщится Демидов. — Но тебе придётся постараться, детка. Ты сама обещала помочь, за язычок никто не тянул.

— Потому что я приняла твои излияния за чистую монету!

Он удивлённо выгибает бровь:

— А разве я хоть в чём-то соврал? Даже то, что наша свадьба будет настоящей, а не фиктивной, — правда. Обстоятельства изменились, и жениться, к сожалению, придётся по-настоящему…

Его слова бьют под дых: ну да, действительно, в чём он соврал? Получается — не в чём. А любовь? Так ведь он мне в ней не клялся и ничего не обещал. Я сама всё придумала. Потому что разве может быть у меня, Саши Урусовой, что-то по-другому?! Нет! У меня только по любви!

Ну что ж, похоже Демидов прав: мне пора спускаться с небес на землю… А там… Как говорит мой любимый дедушка: «Не боись, Санька, и на твоей улице перевернётся КамАЗ с печеньками». А дедушке я верю.

Поэтому гордо вскидываю голову и иду доигрывать счастливую невесту олигарха. Вот только мои глаза пусть не снимают крупным планом: они же — зеркало души. А от души у меня сейчас одни осколки…

Мы долго фотографируемся в лучах заката. То Иван держит меня на руках, а я ерошу ему волосы. То мы нежно целуемся. То — держим солнце в ладонях…

Красивые снимки. Яркие. Эмоциональные.

Самые профессиональные фотографы.

Лучшие стилисты, которые буквально за пару взмахов кисточкой полностью преображают меня.

Я, оказывается, хорошая актриса. Усвоила бабушкины «уроки актерского мастерства». Она ж у меня — сколько себя помнит — в народной самодеятельности. На ней клуб держится, как говорит заведующая. Кого только бабуле за её жизнь играть не пришлось! И ни одного провала! Все роли — на бис! Большой театр много потерял, зато клуб наш обрел настоящую звезду. Так вот, бывало, повздорит бабушка с дедом, уйдёт в клуб злая или в слезах, а там ей какую-нибудь разбитную бабёнку играть, юморить, народ веселить. И играла ведь! Я всё приставала к ней: «Как ты, бабуля? Как?» А она говорила: «Вышла на сцену — забудь, кто ты есть. Живи ролью».

Вот и я сегодня — живу ролью: Саши, которую любят и носят на руках.

Демидов отпускает меня, когда темнеет окончательно.

Вернее, не отпускает — прекращает съёмку.

А мне говорит:

— Идём, провожу.

Фыркаю рассерженной кошкой:

— Сама справлюсь! Чай, в селе. Тут каждая собака и петух друг друга знают.

— Саму не пущу, — холодно говорит он. — Не спорь.

Да уж, права голоса меня лишают бесцеремонно и нагло.

Ну что ж, хочет провожать — пусть. Иду впереди, он плетётся сзади, но в поле зрения держит: затылком ощущаю тяжёлый взгляд.

У калитки неожиданно притягивает к себе и целует по-настоящему, как тогда, в кабинете Карпыча — клеймит, в плен берёт.

Вырываюсь, брыкаюсь и проигрываю вновь. Потому что тело предаёт меня: губы сами раскрываются навстречу, язык касается языка…

Он отрывается от меня с трудом:

— Беги, собирайся, выезжаем на рассвете.

Хлопаю ресницами, не понимаю.

— Куда?

— Как куда? Ко мне домой. С родителями моими будешь знакомиться, к свадьбе готовиться.

И я только теперь до конца осознаю масштаб случившегося: мне придётся покинуть родное село! Я не увижу, как выпишется из больницы дедушка! Не дождусь, когда после летних каникул детвора повалит в обновлённую библиотеку! Не обниму больше бабушку!

Меня вырывают из привычной среды, отделяют корни. А вот выживу ли я — трава без корней — неизвестно. Только спрашивать меня никто не собирается.

А у меня нет сил ни на слёзы, ни на злость.

Молча киваю и, понурив голову, бегу домой.

И вот тут, попав в объятия бабушки, даю волю слезам, а между делом — рассказываю, что устроил Демидов.

— Ах он чёрт окаянный! — ворчит бабушка, приголубливая меня и усаживая на постель. — Ну ты, Сашка, помни главное: бог всё видит и помечает. Не вздумай мстить или козни строить. Это тебя разрушит, а счастья не принесёт.

Плачу, уткнувшись ей в плечо, и становится легче. Бабушка бережно укладывает меня на кровати, накрывает одеялом.

— Поспи, детка, утро вечера мудренее. Глядишь, проснёшься и будешь знать, как себя вести.

— Демидов сказал: собираться… — позёвывая, бормочу я.

— Бедному собраться, Сань, только подпоясаться. Я тебе всё соберу, не волнуйся.

Будет меня бабушка на рассвете, когда Федосей горланит вовсю, возвещая новый день.

У двери комнаты стоит собранной моя дорожная сумка, та, с которой обычно на сессии ездила.

Быстро привожу себя в порядок, накидываю кофточку, так как утра у нас прохладные, подхватываю сумку и выхожу в сени.

Бабушка обнимает, притягивает к себе за голову и говорит:

— Долгие прощания — лишние слёзы. Беги, девочка. И помни, здесь тебя всегда ждут.

Мне удаётся сдержать рыдания, я выхожу во двор и бреду к калитке.

И ощущение такое, что я только проснулась. Вся моя предыдущая жизнь — лишь сладкий сон. А настоящая — только начинается…