Глава 7. В логове Змиевом…

Смотрю в окно.

Вдоль дороги — бегут деревья, словно — сбиваются с ног, силятся догнать, предупредить, воротить в родное гнездо, где всё было ладно и понятно.

А теперь? Что будет со мной теперь?

Мужчина рядом — холоден, как айсберг. Он склонился над планшетом и поглощён работой. До меня ему и дела нет.

Сегодня, как и полагается олигарху, Демидов делит со мной заднее сиденье. За рулём — водитель, на переднем — охранник. Ещё одна машина с охраной едет впереди и одна сзади. Это — не считая тех, что везут съёмочную команду. Целая кавалькада, настоящий свадебный поезд. Был бы. Будь у нас настоящая свадьба.

Впрочем, Демидов обещает, что всё всерьёз — будет и платье, и гости, и просто море цветов. И брачная ночь, если захочешь, ухмыльнулся тогда самодовольно. Ну да, он же не такой, он же не берёт женщин силой. Он просто рушит в прах их жизни, не считается с желаниями, уничтожает мечты. Это ли не насилие?

Горько хмыкают.

Демидов ненадолго отрывается от планшета, смотрит на меня странно, будто в первый раз увидел. Я выдерживаю его взгляд, снова хмыкаю и демонстративно отворачиваюсь к окну.

Деревья отстают, машут кронами вслед, будто кричат: «Возвращайся! Ждём!» Дальше только поля, потом — деревеньки… Мелькает жизнь: весёлая и грустная, интересная и скучная, но — настоящая, не напоказ, не для камер.

Мне не грустно даже. Внутри всё выстыло, как в избе, которую бросили нараспашку в мороз. Корочкой льда пошло. Закоченело.

И то ли ещё будет?

— Есть хочешь? — соизволяет снизойти до беседы со мной их олигаршество.

Пожимаю плечами:

— Не очень.

Чувствую себя питомцев: вот хозяин вспомнил, покормить решил, надо бы хвостиком повилять и руку лизнуть.

— Давай, не дуйся, — как ни в чём не бывало заявляет он, будто мы просто поссорились из-за мелочи. — Тут ресторанчик неплохой есть. Там даже сносно для провинции кормят… А за едой и разговоры лучше идут.

Никаких разговоров мне не хочется вообще, да кто бы меня спрашивал.

Придорожный ресторанчик действительно оказывается милым, уютным, отделанным в деревенском стиле — много грубого камня и дерева. Когда вся команда Демидова заваливается сюда — места в и без того небольшом зале резко становится мало.

Но нам выделяют отдельный столик — тут типа небольшая VIP-зона на подиуме.

— Что ты будешь? — спрашивает он, замечая, как я отодвигаю меню, даже не открыв его.

Пожимай плечами:

— На твой выбор.

Он заказывает вино и какие-то закуски. Официант раболепно внимает каждому слову и выполняет заказ, наверное, быстрее всех предыдущих в своей жизни.

Когда наши бокалы наполняет рубиновая жидкость, Демидов поднимает свой и провозглашает:

— За нас!

Вскидываю брови:

— За нас? А разве есть мы?

— Ещё нет, — ухмыляется он, — но скоро будем.

— Иван, играть, конечно, хорошо, но переигрывать-то зачем? Давай наедине без всего этого. Мне и так несладко.

— Да, — окидывает меня взглядом Демидов, — ты напряжена и замкнута. Тебе надо выпить ещё. Расслабиться.

— Нет уж, уволь, — отодвигаю второй бокал, — алкоголь не расслабит. Лишь притупит боль. Не надо.

— Как знаешь, — говорит он.

И приступает к еде. А мне кусок в горло не лезет. Не понимаю, как он может есть? Неужели у этого мужчины совсем нет сердца. А вместо него — кусок камня. Гранит.

Даже песенка вспомнилась: «Только каменное сердце не болит, твои чувства разобьются об гранит».

…дальше мы снова едем молча, прогружённый каждый в свои дела и размышления.

У Демидова не дом — усадьба, дворец, поместье. Мы от ворот к дому только минут пять добираемся.

— Добро пожаловать, — картинно кланяется мой типа-жених, открывая дверцу с моей стороны и подавая мне руку.

Я выхожу, сжимаю в руках сумку, собранную бабушкой, и чувствую себя Золушкой, у которой лошади не вовремя превратились в крыс, а карета — в тыкву.

Я чужая на этом празднике жизни.

Это подтверждает и женщина, которая появляется на крыльце роскошного особняка.

Ей — чуть за сорок, но выглядит она шикарно, хоть сейчас на обложку журнала: элегантный костюм, яркий макияж, стильная причёска.

— Иван, кто это? — она говорит по-русски с лёгким акцентом, который делает её лишь привлекательнее.

— А это, Клэр, моя невеста, — говорит он, подходит, становится рядом, берёт за руку и осторожно сжимает.

— Как так невеста? — идеальный брови этой Клэр ползут на лоб. — А что ты сказать Ангелина?

— С Ангелиной я как-нибудь сам разберусь, — резко обрывает её расспросы Демидов. В голосе и глазах — холод и сталь.

Но тут уже интересно становится мне:

— А может быть меня, недалёкую, кто-нибудь просветит — кто у нас Ангелина?

Глаза Клэр становятся круглыми, как плошки.

— Иван, ты не сказать?! Это нехорошо! Ангелина — его невеста. Вот уже семь лет. Они должны быть жениться… Скоро… Иван, что происходит? Я не понимать?

— Тебе и не надо, Клэр.

— А мне? — высвобождаю руку и упираю кулаки в бока. — Уж просвети, женишок!

Демидов тяжко вздыхает.

— Клэр, — говорит он, обращаясь к женщине, — оставь нас.

Она смотрит на него с вызовом несколько секунд, потом фыркает и уходит.

Демидов же протягивает мне руку:

— Идём, — и поясняет на моё недовольное сопение: — Не на улице же говорить.

Я не касаюсь его руки, прохожу мимо, стремительно взбегая на крыльцо.

Демидов открывает дверь, придерживает её ногой, а потом — прежде, чем я успеваю ойкнуть или что-то возразить — подхватывает на руки и переносит через порог.

Опускает почти бережно и говорит:

— Так-то лучше. Так этот дом и его обитатели быстрее примут тебя.

Я грустно хмыкаю: сомневаюсь, что этот дом меня примет. Стою у порога и не решаюсь ступнуть. Потому что попала в сказочный замок. Такую красоту я видела только в дорогущих журналах по дизайну, которые любила листать во время практики в областной библиотеке.

Чувствую себя грязной, неуместной, тряпкой половой. Боюсь шагнуть — кажется, на безупречном полу из какого-то наверное безумно дорогого дерева останутся слякотные следы.

Демидов усмехается:

— Что застыла, Саша? Проходи. Это теперь твой дом.

Берёт меня за руку и ведёт. Мне трудно бежать за его широким шагом на цыпочках.

В огромной гостиной — белоснежный диван. Я сажусь на самый его край. Вскидываю взгляд вверх, уставляясь на люстру, которая должно быть стоит дороже, чем вся недвижимость в нашем селе.

— Клэр — моя мачеха, — поясняет Демидов. — У отца седина в бороду — бес в ребро. Да ещё и иностранку — полу-француженку, полу-немку взял. Любит у меня отец экзотику.

Демидов присаживается напротив меня, упирает руки в колени, буравит взглядом.

— Но тебе ведь интересна не Клэр?

— Да, — честно признаюсь я, — ведь не она твоя невеста.

— Ангелина, — произносит Демидов так, будто роняет камень. Отводит взгляд, сцепляет пальцы, явно нервничает. — Она — племянница Клэр. У них было «двойное комбо»: тёте — отец, племяшке — сын. С моим отцом сработало…

— А ты? Почему давно не женился?

Он пожимает широкими плечами:

— Зачем? Ещё успею!

Ах! Ну да, ну да! Когда наиграется со мной! Несерьёзно же он женится на всю жизнь на сельской девчонке.

Появляется милая девушка в форме горничной.

— Дашенька, — чуть устало говорит Демидов, — проводи Александру Павловну в гостевые апартаменты.

Эта Дашенька окидывает меня таким взглядом, будто она, по крайней мере, царица Савская, а я — сявка безродная.

Прячу взгляд, смущаюсь, но бреду за ней. Несмотря на пафос с переносом меня через порог принимать меня, как я и говорила, этот дом не спешит.

Апартаменты, которые выделяют мне, это — полноценная двушка. Вернее, крутая и роскошная двушка: гостиная, спальня, ванна, кухня и… целая гардеробная. Здесь вещи на любой вкус.

Дарья почему-то спешит заверить:

— Вы не волнуйтесь. Все эти вещи — совсем новенькие. Их только сегодня привезли по распоряжению Ивана Сергеевича.

Я немею. Ну да, даже куклу в таком доме надо одевать дорого и в бренды. Неважно, что кукле потом вырвут сердце и вышвырнут, сломанную, прочь. Здесь и сейчас всё должно быть красиво.

— И ещё, — продолжает горничная, — вам следует поскорее привести себя в порядок — скоро приедет Сергей Петрович и будут ваши смотрины. Так что я пришлю девочек, они помогут вам одеться.

О том, что я просто хочу упасть и поспать с дороги, никто не спрашивает. Здесь меня нет. Здесь в меня играют.

Внутри поднимается истерика, но я её глушу. Не время раскисать. Да и не место. Выплачусь ещё.

Поэтому гордо вскидываю голову и говорю:

— Хорошо, приглашай.

Стилисты выбирают для меня струящееся платье цвета незрелых яблок — в тон моих глаз, нежные аксессуары из хризолита в серебре, а в волосы — заколку из живых зелёных орхидей.

Я выгляжу безупречно — хрупкая, воздушная, красивая. Как и должна выглядеть жена олигарха. Только я ведь не жена…

И поэтому натянуть на лицо улыбку, а особенно — поселить её в глазах — не получается.

Дарья замечает это, качает головой:

— Сергею Петровичу не понравится ваш печальный вид. Он в таких случаях думает, что человек недоволен им. А недовольных он не любит.

Как жаль! Только вот я ничего поделать не могу.

Спускаюсь по лестнице, но на нижней ступени меня уже поджидают. Высокая девица с выдающимися формами и ярко-рыжими волосами. Одета она в сверхкороткое платье, которое обтягивает её идеальную фигуру, как перчатка.

Ангелина — понимаю я.

Её карие глаза мечут молнии.

— Так вот ты какая, разлучница, — она меряет меня презрительным взглядом. — И что он только в тебе нашёл? Мелкая, тощая, сисек нет, жопы почти нет. Фу…

Я хочу заявить: за то силикона тоже нет, но вовремя прикусываю себе язык.

— Смотри, я так просто тебе его не отдам. Я семь лет окучивала этот дуб зелёный, чтобы теперь уступить какой-то пигалице. Фыр… Но ты смотри, — она грозит мне наманикюренным нарощенным ногтем, — внимательно проверяй всё белое и сыпучее… А то вдруг ненароком сыпанёшь себе что-нибудь…ядовитое. То-то будет невосполнимая потеря.

Она разворачивается, тряхнув рыжей гривой, и, выстукивая огромными шпильками победный марш, удаляется прочь.

А мне вдруг становится страшно…

Несколько минут я просто стою и ловлю воздух, как выброшенная на берег рыбёшка. Я здесь одна против чужого для меня, враждебного мира, а значит… Значит, нужно собраться и оценить обстановку.

Не раскисай, Сашка! Вспомни, что у тебя в роду были революционеры! Их кровь бурлит в твоих жилах!

Выше нос! Война ещё не проиграна, она даже не начиналась!

Меня вовремя встречает всё та же Дарья и провожает в столовую. Без неё я бы точно заблудилась в этом доме. Иван в элегантном мягком светлом костюме и светло-голубой рубашке выглядит, как сказочный принц. И моё сердце снова пропускает удар. Сначала, я запрещала себе реагировать на этого бесцеремонного мерзавца, но потом поняла — так можно застыть в ненависти к нему и жалости к себе, саморазрушиться, пропасть… А я не хочу!

Демидов замечает меня, и его синие глаза вспыхивают каким-то потусторонним блеском.

Он подходит ко мне, берёт за руку и нежно целует.

— Ты прекрасна! — шепчет, буквально купая меня в восторге.

Зачем он так? Зачем эти взгляды, поцелуи, галантность? Я ведь таю рядом с ним. Неужели ему мало того, через что он уже заставил меня пройти? Что же нужно ещё?

— Спасибо, — отвечаю ровно и даже стараюсь улыбнуться, — ты тоже хорошо выглядишь.

Хорошо — это я сильно преуменьшаю. Он сногсшибателен. И пахнет от него просто обалденно.

Не выпуская моей руки, Демидов подводит меня к столу, где уже собралась его семья: отец Сергей Петрович, мачеха Клэр и… бывшая невеста (не знаю, как определить теперь её статус?) Ангелина. Она сжимает вилку так, словно хочет согнуть её, и сверлит меня злым взглядом.

Иван оглядывает семейство и говорит:

— Позвольте подставить вам мою невесту Александру Павловну Урусову.

Все замирают, в комнате повисает по-настоящему звенящая тишина. Демидов-старший разглядывает меня, как вещь. Его черты лица резче и жёстче чем у Ивана. И вообще от Сергея Петровича веет этаким махровым цинизмом. Что я даже невольно ёжусь.

Иван сильнее и со странной для меня нежностью (почему мне она всё время чудится в нём?) сжимает мою ладонь.

— Вы из тех, — Демидов-старший показывает куда-то вверх, — Урусовых.

— Да-да, их них самых, — подхватываю я. И откуда только ехидство берётся? Наверное, учителя хорошие.

— Иван, веди девушка к стол, — влезает в разговор Клэр, — негожа стоять, когда другие есть.

Демидов-младший галантно отодвигает мой стул, помогает мне сесть. Передо мной тут же появляется прибор: белая фарфоровая тарелка, накрытая никелированной пузатой крышкой. Поднимаю её с опаской, тем более что Ангелина не сводит с меня глаз. Не удивлюсь, если у меня на тарелке окажется мелко нашинкованная кобра.

Однако передо мной — весьма аппетитно выглядящее блюдо с неизвестным мне названием.

Пробую, волнуясь.

Мммм… Вкусно!

Но почему всё поглядывают на меня так странно и хмыкают.

Иван, который садится по правую сторону от меня, наклоняется к уху и говорит — будто бы мне, но явно слышат все:

— Дорогая, ты, наверное, переволновалась. Переезд и всё такое. Это не страшно, просто возьми вон ту вилку, третью справа.

Только сейчас замечаю добрый десяток приборов, и меня накрывает паника: я же никогда не выучу, что чем есть!

Демидов-старший разрезает стейк так зверски, будто разделывает неугодного партнёра по бизнесу. Да уж, настоящая акула! Такому лучше не попадаться.

— Чем занимаются ваши родители, Александра? — спрашивает он, наконец.

Я замираю с вилкой в руке: что тут сказать? Правду? Так меня вышвырнут быстрее, чем Иван успеет что-то сказать в мою защиту, если захочет, конечно.

— Родители Саши погибли, когда она была ещё совсем маленькой, — опережает меня Демидов-младший. — Её воспитывали бабушка и дедушка по материнской линии. Верно я всё запомнил, дорогая?

Иван улыбается мне почти дружески. Что за игру он ведёт? Но сейчас она мне на руку.

— Да, всё верно, — и теперь уже нахожусь с ответом. — Мои бабушка и дедушка занимаются тем, что и все пенсионеры: фермерство, рыбалка, мелкая торговля.

— Это так мило! — тянет Клэр. — Русский деревня! Курица!

— О да, — тянет Иван, лукаво поглядывая на меня, — курицы у них знатные. Особенно, петухи.

Усмехаюсь:

— У Вани вышло не совсем приятное знакомство с Федосеем…

— Кто есть Федосей? — интересуется Клэр.

— Наш петух.

Иван вкратце пересказывает историю, опуская подробности. И обстановка за столом разряжается. Даже Ангелина и та хихикает.

Сзади раздаются аплодисменты.

Я резко оборачиваюсь и почти тону в непроглядной бездне чёрных глаз. Мужчина, что застыл в дверях столовой, привалившись плечом к косяку, буравит меня пронзительным изучающим взглядом.

Он высокий — наверняка, они с Иваном одного роста, — широкоплечий, темноволосый. Черты лица резкие, но по-мужски красивые, яркие, запоминающиеся. Такая красота пугает, в ней есть нечто демоническое. Он одет во всё чёрное. Строгий костюм очень идёт ему, подчёркивая стройность фигуры.

Руки небрежно сложены на груди, красивые губы кривит ехидная ухмылка…

— Что ж вы, родственнички, — произносит он таким тоном, что у меня мурашки по спине бегут, — в гости-то не позвали? Такое событие — брат женится! А я узнаю об этом последний и от чужих людей! А потом мне приходится, как той злой фее, являться незваным…

Сравнение он подобрал удачное, и от этого особенно жуткое.