Глава 8. Злой фей и прочие неприятности
— Артур! Сынок! Что же ты застыл в дверях, как неродной? — от показного радушие Демидова-старшего перекашивает даже меня.
А этот Артур лишь хмыкает и вразвалочку, уверенной походкой сытого хищника, идёт к столу. Свободное место тут только одно — рядом со мной. И я невольно подбираюсь, а хочу и вовсе исчезнуть, потому что он явно не тот человек, рядом с которым хочется находиться.
Артур же, тем временем, усаживается на стул и обдаёт меня запахом своего парфюма — холодновато-терпко-цитрусового — смешанного с запахом дорогого табака. Головокружительный аромат, очень идущий ему.
— Сашенька, — якобы по-отечески начинает Сергей Петрович, — позвольте вам представить ещё одного моего сына — Артур Неклюдин. Вы не смотрите, что сыновья у меня такие непохожие внешне, — видимо, он правильно оценивает мой недоуменный взгляд, которым я окидываю сначала одного, потом другого. — Их родили разные женщины, но вот что удивительно — не только в один год, но и в один день. Так что они у меня — считай близнецы. Между ними царит настоящая братская любовь.
«Близнецы» обмениваются такими испепеляющими взглядами, что в братской любви не остаётся никаких сомнений, ага.
А я — между молотом и наковальней. Между драконом и злым феем. И страшно мне так, что даже дышать тяжело.
А тут ещё и Клэр слишком показательно давится в конце мужней тирады и неприлично для светской дамы закашливается, брызгая на скатерть едой. Демидов бросает на неё сочувствующий взгляд, фальшивый, как и его радушные речи.
Неклюдин осторожно берёт мою руку и подносит к губам.
Вроде бы не делает ничего дурного — вежлив, галантен, изыскан — но меня аж трясёт от леденящего ужаса. А в том месте, где он касается кожи губами наверняка останется ожог.
Почему мужчины этой семьи, даже не причиняя видимого вреда, заставляют рядом с ними чувствовать неудобство и дискомфорт?
Артур задерживает мою ладошку явно дольше, чем того требует этикет. И явно с определённой целью — побесить Ивана. О моих чувствах он не думает, так же, как и его брат.
У них — своя и, судя по всему, давняя война. А я лишь орудие возмездия. Разве у оружия могут быть чувства?
Однако — и с видимой неохотой — он всё-таки отпускает мою руку. И я едва удерживаюсь оттого, чтобы не потрясти ею в воздухе, как делают, обжегшись.
— Иван, — произносит он, и низкий бархатный голос посылает волну неприятных мурашек по моему телу, — где ты взял такой нежный цветочек?
Демидов почти рычит, облапывает меня, притягивает к себе:
— Где взял — там больше нет. Не зарься!
— Боже упаси! — Неклюдин вскидывает руки, ладонями вверх, будто упирается в стену. — Заглядываться на невесту брата — это гадко даже для такого, как я.
Ангелина презрительно фыркает и швыряет на стол салфетку:
— Что-то раньше тебя это обстоятельство не особенно останавливало. И при том — не только заглядываться!
Боже! Почему лажает она, а стыдно — мне! Да так, что хочется закрыть пылающее лицо руками.
— Ангелочек мой, — ехидно расплывается в улыбке Неклюдин, — а почему я должен отказываться от сладкого, если мне его предлагают на блюдце?
На лицах домочадцев и мускул не вздрагивает. Видимо, эта «тайна Мадридского двора» озвучена специально для меня. А так все давно уже в курсе, даже шпиц Клэр, что топчется сейчас у неё на коленях.
Но разговор — для меня — продолжается:
— А ты, Ангелиночка, — это уже Иван, нежно так, вкрадчиво, что у меня аж волосы на затылке шевелятся, — времени даром не теряла, смотрю. Ни один брат — так другой.
Она снова рассерженно фыркает:
— А что мне было делать? Ты кормил меня завтраками! Семь лет, Иван! Семь лет! Чтобы в итоге получить такой нож в сердце! — визгливо выпаливает она, вскакивает, роняя стул, и уносится прочь, громыхая каблуками.
Клэр обводит всех собравшихся испепеляющим взглядом:
— Вы злые! Злые недобрые люди! Вы обидеть девочка!
Она тоже встаёт, подхватив шпица, и уходит следом за племянницей.
А я сжимаюсь в точку, мечтая превратиться в невидимку или вовсе провалиться сквозь землю. Потому что остаюсь одна с тремя мужчинами, у которых такой вид, будто на десерт они собираются есть меня…
Я подбираюсь, словно перед прыжком. Хотя куда и зачем прыгать — не знаю? Просто в мозгу воет, тоненько так: «Бежать! Бежать! Бежать!», но тело будто налито свинцом. Я не могу сдвинуться с места. Что там с места — вилку поднять!
Сижу и тупо смотрю, как Демидов-старший и Неклюдин синхронно разрезают свои стейки с кровью. И я сама чувствую себя этим стейком — будто крохотная Саша лежит на каждой тарелке и гигантский людоед заносит над ней приборы…
Я не ору лишь потому, что вопрос Сергея Петровича, заданный спокойным тоном, возвращает меня в реальность:
— Александра, мы выяснили, что ваши бабушка с дедушкой — фермеры…
— Кхм, — закашливается Неклюдин, — простите — фермеры?
Иван, перегибаясь через меня, бросает ему:
— Да. А разве что-то не так?
— Нет, что ты, братик, — и в это обращение он вкладывает максимум ехидства, — всё так! Извините, отец, что я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.
— Ты так любезен, дорогой Артур! — у меня скулы сводит от их лицемерных взаимных расшаркиваний: это как же сильно нужно ненавидеть друг друга? — Итак, Сашенька, — вы же позволите мне так вас называть? — киваю: разве я вправе запрещать? — чем же занимаетесь вы?
— Я — библиотекарь.
За столом повисает тишина, кажется, они сейчас переваривают не только пищу, но и мой ответ. Хотя не понимаю, чего плохого в том, что я сказала?
А потом тишину разрывает смех. Вернее, совершенно неприличное и несветское ржание. Неклюдин едва ли по столу рукой не колотит. Отсмеявшись, вытирает слёзы и говорит — уже вполне вежливо и даже… слегка смущённо:
— Простите великодушно, Александра, но вы только что жёстко порушили мой стереотип библиотекаря. Я считал, что в библиотеках работают одни пыльные тётеньки глубоко бальзаковского возраста. А тут — такое феерическое создание. О, если бы в моей жизни хоть раз встретился такой библиотекарь — я бы наверняка стал заядлым читателем.
Комкаю салфетку и усмехаюсь:
— Артур Сергеевич, вы видимо давно не бывали в библиотеках. Сейчас библиотечные штаты в основном состоят из молодых сотрудников.
— Серьёзно? — он картинно вскидывает свои идеальные — в народе такие называют соболиными — брови.
— Более чем, — говорю.
— Тогда я завтра же еду записываться в ближайшую библиотеку! — патетично восклицает он. И я вдруг понимаю, что сейчас он — искренен.
— Удачи! — холодно желает ему Иван. — Но не надейся, таких, как моя Саша, там больше нет.
— Ну в этом я и не сомневаюсь… — отзывается Артур и бросает взгляд на свои брендовые часы. — О, кстати, нам всем нужно переместиться в гостиную и включить телевизор! Буквально через пару минут начнётся прелюбопытнейшая передача…
Он встаёт первым, за ним — Демидов-страший, потом поднимается Иван и протягивает мне руку. А вот я встать не могу — будто в мифе про коварство Аида: приросла к стулу… Я почти догадываюсь, что за передача, и не хочу видеть её…
Но Иван мягко пеняет мне:
— Не помню, чтобы раньше ты была такой трусихой. Ну подумаешь — передача!
Я не трушу. Нет-нет, дело не в этом. Просто я не хочу, чтобы меня сейчас выпростали, как рыбёшку. Чтобы мои чувства, мои эмоции стали предметом обсуждений, выяснения — искренни они или нет?
Я не хочу, чтобы будущие родственники — пусть и временные — узнавали бы меня через бесстрастный рассказ камеры и домыслы с выводами корреспондента.
Всё-таки встаю, но решительно вскидываю подбородок и говорю:
— Нет! Я не стану смотреть это шоу, достаточно того, что я в нём участвовала.
— Хорошо, — неожиданно соглашается Иван. — Тогда прогуляешься со мной — у нас тут красивая терраса и оранжерея. Хочешь взглянуть?
И поговорить — довершают вопрос его глаза.
Да. Хочу.
Нам очень-очень нужно расставить все точки не только над «i», но и над «её».
— Прогуляться я не против, — признаюсь честно.
Иван улыбается, подхватывает меня на руки, как пушинку, и несёт прочь из обеденной залы…
Он сажает меня на парапет террасы, и я любуюсь открывшимся видом. Внизу раскинулся ухоженный парк, подёрнутый сейчас дымкой вечерних сумерек. Где-то на самом его окаёме серебрится озеро. Ровные аллеи, фигурные клумбы и настоящий лабиринт из живой изгороди — роскошь как она есть. Будто я на приёме в Версале.
Иван упирается руками по обе стороны от моих бёдер, проводит носом от ключицы к уху, прикусывает мочку, посылая по телу волну сладкой щекотки.
Раньше бы я млела и наслаждалась этой нехитрой лаской, теперь отстраняюсь, прошу жалобно:
— Не надо, Ваня… Пожалуйста…
— Почему? — недоумевает он, но всё-таки отстраняется.
— Потому что я не железная… А от таких нежностей… я таю… — смущаюсь, опускаю голову, прячу за волосами пылающие щёки.
— Так растай, — бархатным шёпотом щекочет он моё ухо. — Хочешь, растаем вместе?
Мотаю головой:
— Нет, не надо. Никаких «вместе». Я больше не верю тебе. Сердце своё распахнула, дура, чтобы ты в него плюнул…
Он проводит согнутым пальцем по моей щеке — собирает слёзы. Не выдержала, прорвало плотину.
— Там, под деревом, когда дарил кольцо из травы, я был искренен с тобой, — говорит он, и в глазах, которые сейчас на уровне моих, плещется печаль. — Я действительно хочу, чтобы у нас было всё по-настоящему. Я устал от фикций: у меня все эти годы была иллюзия счастливой семьи, иллюзия невесты, иллюзия брата…
— Кстати, о брате. Вы совсем не похожи, и фамилия у него другая.
— У него и мать другая — отец же сказал. Уж не знаю, о чём он думал, когда связался с цыганкой. Правда, не бродяжкой, конечно. Дочерью барона. А она потом подбросила ему ребёнка. Мы действительно родились с ним в один день, не только в один год. Отец принёс его в дом, и моя мать — святая женщина! — не только измену мужу простила, но и ребёнка его приняла, как своего. И фамилию ему свою дала: Неклюдина — девичья фамилия моей матери. Артур мою маму, наверное, сильнее, чем я, любил. Я вон смирился с женитьбой отца на Клэр — он нет. Он счёл это предательством матери. Но знаешь, что я тебе скажу: будь с ним очень осторожна. Артур по-настоящему опасен. И связан с криминалом.
Горько усмехаюсь:
— Да уж, не семейка у вас, а змеиное логово.
— Поэтому ты и стала моим лучиком света — чистая, искренняя, открытая. — Он притягивает меня к себе, целует в глаза и уголок губ. — Знаешь, благодаря тебе я вдруг понял, что у меня есть сердце, и оно выстукивает твоё имя.
Так нельзя! Я даже зажмуриваюсь. Так нельзя! Я могу влюбиться вновь, сильнее прежнего и… погибнуть…
Он мягко усмехается:
— Какая же ты трусиха! Почему бы не рухнуть в омут с головой? А? Чего боишься? Сама же говорила, что предки у тебя революционеры были. Давай, дерзай. Свергни мой диктат и установи свой.
И я ведусь на провокацию. Кладу руки на плечи, чуть сжимаю ткань сорочки и целую. Сама. Первая. Дерзко.
Но власть моя длится недолго — вскоре он перехватывает инициативу, и теперь мы уже жадно… пожираем друг друга…
А потом его губы спускаются ниже, скользят по шее, язык оглаживает ключицы. Иван осторожно отводит лиф, шумно втягивает воздух, видимо, — из-за открывшегося зрелища. Кожа у меня очень белая, а соски — тёмно-розовые…
— Какая красота! — восторженно выдыхает он и накрывает правый губами, при этом левый помещая в ладонь…
С моих губ срывается стон, а глаза — затуманенные похотью и негой — встречают другие: те, которых здесь не должно быть, лишние, посторонние — чёрные, холодные, смеющиеся…
Глаза дьявола…
Злой фей вновь является в неподходящий момент и портит всё…