Глава 18. Жизнь продолжается

Катя не сразу втянулась в прежний ритм. Иногда она пыталась представить, что сейчас происходит с её детьми, но думать об этом было сложно. Разделение временем вносило свои коррективы и в некотором роде давало свободу воображению, которое жестоко её терзало.

Можно было представлять, что у сыновей прошло несколько месяцев, как и у неё, а можно было думать о них как уже о взрослых людях или даже что у них уже есть собственные дети.

Каждый раз после размышлений она подолгу не могла прийти в себя и вскоре стала запрещать себе ковырять эту рану. А ещё она вспоминала слова Матильды, что пока она заботится здесь о чужих детях, то где-то там кто-то позаботится о её.

Дел было много.

Катерина торопилась собрать торговый караван и отправить его по суше в Париж. В этот раз братья Бертрана прислали вино и сукно на продажу. У Бертрана не хватало людей. Надо было продолжать следить за землями, доверенными ему сеньорами для охраны, но полдюжины опытных воинов он отправил на корабле за специями, и в дальнейшем ему на них рассчитывать не стоило. Теперь полновесный отряд готовился сопровождать караван.

Катя в этот раз не стала скупать пряжу или ткани. Свободных денег не было, но она обеспечила обоз другим товаром.

Изображение стеклодувной мастерской того времени.

Печь для изготовления стекла последние дни работала безостановочно. Добран и его помощник делали флаконы для туалетной воды, бусины, стеклянные цветочки-кулончики и сотни небольших квадратиков для остекления окон. В караване также лежало несколько зеркал, но их качество оставляло желать лучшего. Никакого напыления Катя сделать не могла, но пробовала закрасить черным одну сторону стекла или подставляла позади серебряное блюдо, чтобы добиться наилучшего отражения. И всё же она отправила свои варианты зеркал на продажу в надежде, что найдётся умелец и сможет развить её идею.

Огюст за лето заполонил мылом весь выделенный ему склад и теперь с удовлетворением смотрел на его погрузку. Несмотря на то, что его глаза из-за вредной работы всё время слезились, он отказывался даже от помощников, тщательно оберегая от других секреты освоенного им мастерства. Сеньора обещала ему процент с доходов, и это могло изменить всю его жизнь.

Много места заняли сушёные травы-специи вместе с наполненными пучками лаванды коробами, но это был лёгкий товар, и его чередовали с корой пробкового дуба, орехами, сухофруктами. Отдельная телега набралась с сомнительным товаром. Катерина нагрузила её красивыми ракушками, сладким суховатым печеньем, изюмом в глазури, рулончиками изящных кружев, нарядными куколками, пуховыми подушками, цветными валяными тапочками-туфельками на пробковой подошве, мешочками с красителями, полученными из здешних растений и пемзой, которая сопровождалась несколькими кувшинами со смягчающей мазью на основе жиров, глицерина и приятной отдушки. Кое-что в торговый обоз добавили местные ремесленники, внося плату за проживание своими изделиями и отдавая свой товар на продажу.

В этот раз торговый вояж возглавил Дидье и староста одной деревень. Катя понимала, какую ответственность на себя взвалил рыцарь, но всё же взяла с него слово, что он довезёт Добрана до Парижа и если надо, то поможет ему не только продать свой товар, но и пристроит его к другому надёжному каравану.

Бертран с удовольствием подсчитывал, какой доход принесёт ему торговая деятельность, после чего задумался о том, что может себе позволить немного увеличить замок и впустить в него семьи служащих у него воинов, но пока все планы пришлось отложить, так как к ним пожаловали сборщики налогов.

— Катрин, ты у меня красавица, — ещё утром ворковал ей Бертран.

— Иди к себе, живо! — зло шипел он ей чуть позже, видя, как она улыбается смазливому рыцарю, что сопровождал сборщика налогов.

А Катя действительно изо всех сил изображала радушную хозяйку. Она знала, что в этот раз Берт и Леон будут считать каждый рулон ткани, корзину и горшок, не говоря уже о деньгах, поэтому хотела выступить противовесом, чтобы не озлобить против них семьи уважаемых людей. Ну кто же знал, что у Бертрана взыграет ревность! Она просто улыбалась и интересовалась тяготами пути, сочувствовала и вновь улыбалась, когда сборщик сыпал остротами, а рыцарь подшучивал над теми, кто пытался увиливать от выплат.

Видя, что муж в бешенстве, она не стала даже укоризненно смотреть на него, молча развернулась и ушла. Люси вспыхнула, жалея, что надела нарядную котту, но тоже промолчала, хотя опалила Бертрана гневным взглядом.

Он редко позволял себе грубить, но иногда скверный характер старого Бланшфора прорывался в нём, и он коршуном налетал на жену или тётку. Катрин он ревновал или злился, что она вновь и вновь в делах оказывается дальновиднее его, а Люси доставалось за то, что подмечала это и посмеивалась.

Но верно было и то, что Бертран умел признавать свои ошибки, быстро учился и частенько удивлял своею быстрой реакцией на происходящие события, вот только Люси этого словно бы не видела. А Катрин… его милая Катрин принадлежала ему только наполовину. Он делил её с её прошлым, а хотел большего, желал, чтобы было, как прежде, но она улыбалась и ускользала от него, зля, заставляя ненавидеть и любить ещё сильнее.

— Я отлучусь ненадолго, угощайтесь, — Бертран обвёл накрытые столы рукою, показывая, что гостей ждали и позаботились об их удовольствии, а сам поднялся, чтобы найти жену.

Она сидела в кабинете. Его оружие было развешено по стене, разложено на полках, а свободное место теперь занимал стол для бумаг, странные короткие скамьи со спинкой и стоящие вертикально сундуки. Всё придумала Катрин, и надо было признать, что это удобно.

Он влетел в кабинет, не зная, чего ему больше хочется: указать на её непристойное поведение или упрекнуть, что сейчас она чужому рыцарю улыбнулась чаще, чем ему в последнее время! Всё глупо. Он понимает, что смешон, но ему не хватает её любви. Стоя при входе, с плотно сжатыми губами, он был олицетворением праведного гнева! Она же, принарядившаяся для гостей, безмятежно облокотилась локтем на стол и, подперев голову рукой, с грустной улыбкой смотрела на него. Потом протянула к нему руки и едва слышно выдохнула:

— Берт.

Сорвался к ней, не задумываясь, и опустившись на колени, обнял её за бёдра, подставляя голову под ласкающие руки.

— Катрин, зачем ты так со мною?

— Ну что ты придумываешь, — укорила она его, — мы же говорили о том, что нам не нужны враги возле герцога.

— Твои слащавые улыбочки не сгладят положения!

Катя тяжело вздохнула.

Когда Берт сердился на неё, то мог нещадно пройтись по её внешности и манерам, отмечая её зловредно упрямый (неидеальный, не олицетворение нежности) подбородок, колючий (ведьминский) взгляд или рост, как у воина. Она уже не обижалась, так как знала, что привлекательна для него, несмотря на навязываемые каноны красоты, а вот те женщины, что не были похожи на неё, как раз действительно его раздражали.

Получалось, что он должен восхищаться теми дамами, что ему не нравились, а его любимая, видите ли, не эталон! Его бесило, что Катрин не восхищаются, и одновременно он сходил с ума, если кто-то попадал под её чары. В результате в ссорах он всё переворачивал с ног на голову и выплёскивал недовольство на неё. Сейчас её «божественная улыбка» превратилась в «слащавую улыбочку» — и слава Богу, что он на этом остановился.

— Я не дам им больше грабить себя и нам не миновать наветов, — упрямо повторил Берт то, о чём они не раз говорили, а пальчики Катрин приятно массировали голову, и ему уже не хотелось возвращаться к гостям.

— Ну, может всё же показать, что мы умеем считать налоги, а потом что-то подарить? — только что обрётший спокойствие муж, вспыхнул:

— Они меня грабили, а я…

— Берт, — Катя обхватила его лицо ладонями, — мы не можем сейчас конфликтовать с герцогом, а эти люди его глаза, уши, длани. Я тебе объясняла, что либо мы пока прогибаемся под сборщиков, потихоньку отстаивая свои деньги, либо надо подкармливать близких сюзерену людей, чтобы они защищали нас от кружащих вокруг него шептунов.

— Это всё мерзко.

— Я знаю, мой честный рыцарь, но наш замок ещё не достроен, а воинов даже в полном составе не хватит, чтобы противостоять в открытом конфликте.

— Катрин, я всё сделаю сам, но ты не выходи, а то, клянусь, я убью их всех! Ты мне веришь?

— Верю. Ты человек чести и слова. Верю, что справишься и верю, что всех поубиваешь, — она вновь улыбнулась, а он резко поднялся, подхватил её на руки и целовал до тех пор, пока не почувствовал, что она распалилась в ответ. А потом поставил её на ноги и, с удовлетворением посмотрев на её затуманившийся взгляд, невозмутимо оправил на ней платье, словно являлся чопорной дуэньей.

— Ну, мне пора, — вышел, слыша, как Катрин сердито запыхтела и со злостью чем-то громыхнула.

Настроение у него поднялось. Пусть побуйствует. Он задержался, надеясь, что она ещё как-нибудь проявит своё разочарование его уходом, но услышал только, как она в раздражении проскрежетала по полу тяжеловатым креслом-скамьёй и затихла. Захотелось вернуться, чтобы закончить начатое, но раз решил показать ей, кто тут хозяин положения, то надо держаться!

Внизу Леон с юношеской непосредственностью вещал гостям о неурожае, о бедности земли, о том, что он прекрасно понимает, насколько сложна обязанность сборщиков налогов, так как его отец тоже с трудом выколачивает положенную плату за охрану земель.

Бертран усмехнулся. Когда только его сопляк научился петь соловьём, и ведь как красиво заливает, не поверить невозможно! Гости не верили только потому, что примерно одно и то же слышали в каждой сеньории или феоде*, но юноша на удивление умело оперировал цифрами, и это их настораживало.

(прим. авт. сеньория — земля+замок+церковь и выплата налогов сюзерену; феод — земля дана за военную службу и её могут забрать обратно, если служба прекращена.)

Охрана сборщика с удовольствием уплетала рыбу, приготовленную так, что она напоминала оленину, с блюда исчезали одно за другим псевдояйца, скорлупки которых были начинены рыбной икрой с миндальным молоком. Все эти ухищрения были сделаны потому, что сегодня рыбный день, но гостей, находящихся не один день в пути, надо было сытно накормить, удивить, вот и расстарались.

Катерина помогала на кухне, но изображать из рыбы мясной продукт была не её идея. А ещё она долго смеялась, узнав, что одну из птиц, а именно казарку, не считают дичью! Никто не видел, чтобы она откладывала яйца, и предполагалось, что она растёт в ракушках как моллюск, поэтому её мясо смело подавали даже в строгий пост*.

(прим. авт. Истинно так)) В 1215 г. на 4-ом Латеранском соборе этот вопрос обсудили и решили, что казарка всё же дичь, а не моллюск и запретили употреблять её в пищу в ходе Великого поста.)

Гости потягивали вино, сыто поглядывая на разложенные сыры и каштаны, не зная, чему отдать предпочтение, чтобы завершить трапезу. Все устали и подумывали об отдыхе в предоставленных покоях. Бертран дал знак, чтобы человека герцога проводили в гостевую, а для его охраны он освободил часть казармы. Терпеть слащавую морду приезжего рыцаря в замке, где тот может столкнуться с Катрин, он не намерен.

Весь следующий день был посвящён битве за каждую серебрушку. Человек герцога, почуяв сопротивление, старался как можно меньше брать изделиями, и пересчитывал всё в денежный эквивалент. Обе стороны считали по-разному, и всё это рождало новый виток конфликтов.

Под конец дня Катерина попросила важного гостя принять в подарок чудесные духи и коробку с душистым мылом, что могли бы порадовать его близких — и на том распри закончились. Сопровождающему рыцарю она не рискнула делать подношение не только из-за мужа, но и потому, что мужчина следовал заветам церкви и опасался мыться, чтобы не прогневить Бога. А Бертран ещё долго кипел, возмущаясь пронырливостью герцогского посланца.

— Берт, он этим всю жизнь занимается, — успокаивала его Катя, — неудивительно, что ты его прижимаешь, а он подходит к тебе с другой стороны и все равно получает своё. Ты не злись, а учись!

— Господи, я ощущаю себя младенцем рядом с такими людьми! Как вспомню, что считал этого сборщика приятным малым, так тошно становится от своей глупости.

— Ничего, ещё год-два, и ты будешь уверенно противостоять ему. У тебя тоже крепкая хватка в делах, и вообще я тобою горжусь.

После выплаты налогов в замок приехал посыльный от старшего брата Бертрана с приглашением на свадьбу его сына. Событие было запланированным, и Катерина с Люси давно готовили подарки молодым. Воспользовавшись оказией, по приезду в замок Бланшфоров Катя вручила Манон приличную сумму денег за четыре года работы, чем растрогала женщину до слёз.

Алейна её не обижала, но бывшая управляющая уже отвыкла от многолюдности и быть в подчинении у кого-либо ещё, кроме сеньоры, а здесь она вновь очутилась среди работниц кухни, к тому же окружающим было приятно лишний раз задеть Манон хотя бы за то, что она уходила и вернулась. К сожалению, наличие такой племянницы, как Ева, добавляло негатива в её положение.

Девочка никак не могла смириться с тем, что её не ожидает большое будущее и, став сожительницей одного из рыцарей, она вовсю пользовалась его защитой, вела себя нагловато, тем самым невольно настраивая местных обитательниц замка против Манон.

Катерина, вручая деньги, надеялась, что женщина не станет делиться ими с племянницей, но вряд ли Манон оставит Еву без помощи, если её нынешний покровитель выставит вон.

Катя смотрела на создавшуюся ситуацию со стороны и даже восхищалась юной особой. Столько дерзости, напористости, хитрости и полнейшее отсутствие уважения, сочувствия, любви к близким. Девочка с лёгкостью манипулировала людьми, проявляя недюжинное рвение идти по головам.

Ева умудрилась заручиться покровительством местного священника, добрейшей души человека, создав образ гонимой жертвы. Среди других наёмников считалось, что её красоте позавидовала хозяйка замка и взревновала к пасынку. Эти намёки были особенно опасны и неприятны для Кати, но они были популярны так же, как слухи о злых мачехах и несчастных падчерицах.

На фоне этого мужчины шептались о Еве, как о деве ангельской внешности, а на приехавшую в гости к сеньорам жену младшего Бланшфора косились с подозрением. А Ева даже своё положение беременной смогла использовать во благо. Её едва заметный животик доказывал, что она может быть плодовита и девушка всячески подчёркивала это.

Если бы она не пыталась строить из себя властную даму перед другими женщинами и помалкивала бы о своей бывшей сеньоре, то Катя не взялась бы предсказать её будущее. Возможно, у девчонки получилось бы вырвать свою судьбу из крестьянства, но глухое раздражение против неё росло, и как только она лишится покровителей, так все учинённые ею обиды воздадутся разом. А поддержки у неё не будет, об этом Берт позаботится сразу, как только она родит.

И всё же, Ева оказалась на удивление многолика для простой девушки из деревни, и Катерина понимала, что недооценила её.

Единственное, что позволила себе Катя в беседе с Манон — просьбу сберечь деньги если не для себя, то хотя бы ради ребёнка Евы, если уж она так любит свою племянницу-ангелочка.

И ещё Кате вместе с Бертраном пришлось уделить особое внимание молодой женщине, что была матерью первенца Леона. Малыша Рено стали дразнить из-за Евы, которая распускала слухи о его ненужности, и что молодой сеньор признает именно её ребёнка.

Алену и Алейне не было до этого никакого дела, свёкор ещё не отошёл от смерти Матильды, а вот Катя специально узнавала о том, как устроились Манон и Ева, спрашивала о Рено и вникла во всю ту грязь, что золотоволоска успела тут развести. И хотя малыша действительно никто из Бланшфоров не признавал законнорождённым, он всё же оставался на особом положении.

Леон при всех подержал Рено на руках, с удивлением вглядываясь в его лицо и поглаживая по спинке, а потом уже по собственной инициативе расспросил малыша о том, что он уже умеет делать. Мать ребёнка его не интересовала, но он выразил своё удовольствие тем, как она смотрит за мальчиком.

Бертран же, пока гостили, часто проводил время с внуком, делясь вечером с Катрин своими впечатлениями. Его восхищало всё! Как малыш держал деревянный меч, как рассказывал о том, где ему разрешают ходить, а где нет и почему; даже то, как Рено сообщал о том, что ему надо отлить, приводило Бертрана в восторг.

Катя только вздыхала, понимая, что Берт не участвовал в воспитании Леона, а сейчас ему хочется повозиться с маленькими, и будь у него спокойная жизнь, он бы это уже делал, так же как его отец. И всё же напрасно не стоило обнадёживать ребёнка, создавая культ отца или деда, и Катя постаралась внести свою лепту для поднятия авторитета матери Рено.

Мальчик должен понимать, что, скорее всего, его общество — это круг, близкий к маме, а не к отцу; и хорошо бы он видел в этом немало хорошего, и сеньорство не застило бы ему глаза. Поговорив с Люси, Катя отправила её в ближайший город, чтобы та купила хорошие иглы и шёлковые нитки для вышивания. Рукоделие поможет сохранить молодой женщине особый статус и даст возможность заработать хотя бы немного.

Катерина хотела поделиться секретами изготовления холодного фарфора, но Люси отговорила её, объяснив, что это вызовет только ненужную зависть, а денег не принесёт. Будучи знакома с Алейной, Катя согласилась. В замке старого де Бланшфора все работали за питание, одежду и защиту, а денежное вознаграждение получали единицы от случая к случаю.

Время в гостях пролетело незаметно. Алейна считала себя старшей женщиной в роду Бланшфоров, а Гвеневера и Катрин ей противодействовали. Одновременно они все объединялись, когда род невесты сына Алена и Алейны пытался учить их своим порядкам.

Кате нравилась вся эта сложность в отношениях и невозможность расслабиться ни на минуту. Она не удивлялась своей любви к подковерным играм, прекрасно понимая, что именно напряжение гонит засевшую в сердце тоску, позволяя чувствовать жизнь. Теперь она с бо́льшим сочувствием смотрела на угрюмого свёкра, но судя по кривящемуся лицу Алейны, тот продолжал оставаться тем ещё козлом.

После свадьбы домой ехать не хотелось, и Бертран разрешил всей семьёй поездить по гостям. Отправив в свой замок гонца с указаниями, куда привезти заготовленные подарки, они все вместе более двух недель навещали своих соседей. Катрин, Леон, Люси знакомились, ненавязчиво рекламировали свои товары, присматривали интересное у других сеньоров, а Берт наслаждался общением с женой.

Наконец осень заявила о себе серьёзнее, и путешествовать стало холодно. В свой замок возвращались с удовольствием, мечтая о перине, о чистоте и привычном распорядке дня. Пришло известие, что в Ла-Рошель вернулся корабль, и телеги, груженные драгоценным чёрным перцем, как солью, двигались к дому.

— Берт, что мы будем с ним делать, — каждый раз когда заходил разговор о жгучей специи, восклицала Катя, но муж не испытывал по этому поводу никакого беспокойства.

— Милая, я же говорил, сейчас все забивают скотину и вялят мясо. Перец необходим, чтобы оно не испортилось.

— Но в таких количествах! Если везти его в дальние города, то надо подождать, хотя бы пока вернётся наш караван из Парижа.

— Катрин, не паникуй, мы всё продадим здесь.

И муж оказался прав. На осенних ярмарках лучше всего продавались соль и перец, а потом уже всё остальное. Катерина думала, что высокая цена остановит покупателей, но все знали, что специя поможет сохранить на зиму мясо, и целенаправленно копили деньги. Люди словно забыли, что рядом растут разные травы, которые неплохо справляются с той же задачей, но реклама перца проводилась со времён первого крестового похода и уже не одно поколение выросло на ней, так что оставалось только радоваться, что заморский товар охотно раскупается.

Среди каждодневных хлопот Катерина выбрала время и отправилась в женский монастырь, помолиться. Ей необходимо было наладить отношения с настоятельницей, которая была весьма влиятельной особой. Та уже почти не покидала родные стены, но внутри монастыря продолжала держать всё в своих руках. Знакомая Кате помощница настоятельницы насплетничала, что Мать осуждает брак Бертрана с чужеземкой и сомневается, не еретичка ли Катрин. Это было опасно, так как Катя действительно была крещена в православной вере и, хотя крестили её во младенчестве, врать на эту тему даже ради выживания и имея собственные суждения о высших силах, не хотелось.

Усмирив гордость, она наладила нейтральные отношения с настоятельницей, пообещав той снабжать монастырь средством для стирки белья. Дружбы не получилось, так как у Бертрана действительно теперь не хватало людей, чтобы приглядывать за монастырскими землями, но муж обещал отреагировать, если к нему придёт вестник с сообщением о беде.

Ещё Катерина, приняв участие в общей трапезе, при всех пообещала прислать заготовленного мяса и маринованных овощей. Сделала она это не только из сострадания, глядя на худых сестёр, но и ради распространения благоприятных слухов о себе в противовес злым намёкам Матери настоятельницы.

Зарядили дожди, и Бертран начал волноваться о караване, но Дидье вернулся не только с деньгами, а с груженными зерном телегами. Оказалось, он дважды расторговался. Довёз товар сеньора до Парижа, всё продал, закупил пушнину, мёд, северных орехов, ножи, кедровое дерево — и всё распродал на обратном пути, тем самым заново освободив место на телегах и, проезжая по плодородным землям, закупил пшеницу, рожь, овёс.

Катя смотрела на Дидье с восторгом! Теперь можно пробовать печь нормальный хлеб и не экономить. Бертран сиял ярче солнышка и, пока ещё не выпал снег, привёз ещё строителей для замка. За лето поставили все запланированные башни, но он решил увеличить основное здание, и стройка разгорелась с новой силой. Катя использовала старые чертежи и показала, как можно дублировать здание, убрав лишние элементы. Получалось, что после надо будет ещё поставить башни и продумать переходы, но теперь определенно хватит места всем воинам, их семьям и даже прячущимся от нападений местным жителям. Настоящий замок-крепость, не хуже, чем родовой замок!

Работа находилась всем. На кухне жизнь начиналась до рассвета и заканчивалась с наступлением сумерек. Женщинам, следящим за чистотой в замке, тоже хватало хлопот: необходимо было затапливать камины, разжигать те переносные печки, что сделал Олав, и за всем этим надо было следить. К тому же топили не только дровами, но и углём, что привносило много грязи.

Как только пошли холодные ветра, сеньора потребовала забить все оконные щели тряпками, а пустующие гостевые покои завесили толстыми тканями, которые сами валяли. Мадам Катрин называла их шерстяным одеялом. Всё свободное время женщины валяли либо эти одеяла, либо тёплые мягкие сапожки, а иногда отправлялись на кухню, чтобы толочь накопленную скорлупу для подкормки живности или помогать собирать пух. Без дела никто не сидел.

Юные кружевницы мадам почувствовали, что могут зарабатывать, и старались сплести как можно больше к следующему каравану, надеясь, что сеньора будет так же щедра, как и прежде. В Париже и в других северных городах белоснежные кружева оценили очень высоко, но использовали их не на платья, как пыталась показать на примере красивых куколок Катерина, а украшали головные уборы, нашивая их на платки.

Огюста сеньора заставила взять двух помощников, доводя производительность мыла и жидкости для стирки белья до пика возможностей замка. Сама же сеньора отложила алькитару, и с увлечением чередовала кружевоплетение с украшениями из холодного фарфора и производством стеклянных фигурок. Особенно у неё получалось в последнее время делать маленьких лягушат, которые на лапке должны были удерживать колечки своих будущих хозяек. Неизвестно было, купит ли их кто-нибудь, но она могла себе позволить баловство.

Бертран уехал к сеньору Атталю, чтобы договориться об использовании его мельницы и одновременно присмотреться к его дочкам. С расширением стройки замка уже было понятно, что Леон может рассчитывать на более выгодную невесту, но Катрин попросила познакомиться с Софи. Девочка Бертрану понравилась, если учесть, что она внешне будет походить на старшую сестру, но вот то, что замок Атталей был как проходной двор и его дочери с детства крутятся среди всякого сброда, его насторожило. Либо Софи надо забирать к себе и воспитывать из неё будущую жену сына, либо выбирать невесту из другой семьи. Бертран был уверен, что Леон сейчас не захочет никого для себя, поэтому, будучи в гостях, он ни словом не обмолвился о матримониальных планах.

Катерина скучала без Берта. Как только начинало темнеть, то она оставалась без работы и лишь беседы с Люси скрашивали её одиночество, но хотелось другого тепла. Бертран умел разжечь в ней огонь и неважно, ласками или ссорой. Рядом с ним она чувствовала себя живой. Её спокойная расчётливость отступала, и она молодела душою, позволяя себе неразумные вольности или игривые капризы, сводящие его с ума. Она знала, что Берту нравится ей потакать, нравится исполнять её маленькие прихоти, потому что он тоже уставал быть разумным, ответственным за всех.

Катрин стала полновластной хозяйкой замка, и её слово значило даже больше, чем Бертрана или Леона, но это только внутри. Все внешние дела, включающие в себя охрану, торговлю, взаимоотношения с другими сеньорами, вели мужчины. А в замке Катерина добралась до казармы и наводила там свои порядки, внедряя безукоризненную военную чистоту. И всем пришлось смириться с этим, оставался только Рутгер и его почитатели. Он назло ей даже перестал мыться, при этом специально подсаживаясь за трапезой к ней поближе, перемещаясь на самый край скамьи, чем смешил Катю. В конце концов она взялась и за него.