Глава 11. Ага Яваш

Мягкие тканые туфельки, выданные Кате, не предназначались для улицы, а верхнее платье, как и тонкий плащ-накидка, не были утеплены, поэтому она немного удивилась, когда служанка вывела её в сад. По расстеленной плетёной дорожке её проводили к беседке, вокруг которой стояли на длинных ножках плоские блюда с горячими углями.

Солнышко уже садилось, температура падала, и на улице едва ли было градусов семнадцать-восемнадцать, но в беседке оказалось значительно теплее: по самому её центру стояла ещё одна плоская чаша с углями, и от неё шёл ощутимый жар, из-за которого щёки Кати сразу же раскраснелись.

Ага Яваш поднялся навстречу гостье, предложил ей сесть на подушку и сам устроился напротив. Между ними мерцал горячий воздух, поднимающийся вверх, с боков стояли вазы с фруктами, кувшин с напитком, а чуть в стороне сидела девушка и, прикрыв глаза, играла на инструменте, похожем на лютню, только с более длинным грифом. Музыка лилась ровно, создавая мягкий фон и приглушая стрекотание навязчивых сверчков.

Катя не знала, как лучше сесть на подушку и поэтому предпочла опуститься на колени, а попой придавила пятки. Не очень удобно, но сесть «по-турецки» в её понимании она постеснялась.

— Я знаю, что в Европе сидят на специальных скамеечках, но у меня нет их в доме, — счёл нужным оправдаться ага.

— Я бы не осмелилась сидеть при вас на чём-либо, если бы вы вам это было неудобно.

Яваш кивнул, принимая вежливые слова и немного стесняясь, предложил угощаться фруктами. Катя не стала брать дыню, чтобы не испачкаться соком, с сожалением отвергла яблоко, которым сейчас похрустела бы, и выбрала финик. Он, правда, чрезмерно сладок, зато его можно аккуратно пару раз укусить, лишь бы там внутри не оказалась гусеничка.

— Господин де Бланшфор был уверен, что за него привезут выкуп, но я не подозревал, что он надеялся на вас. Это очень рискованно, — Яваш не смог скрыть досаду. — Я попросил начальника дворцовой охраны послать воинов на дорогу, чтобы они выловили того разбойника, что ограбил вас, но пока нет договора с королевой Мелисендой, торговые пути в этом направлении остаются опасными для любых путешественников.

— Благодарю.

Ага вяло махнул рукою, досадливо прихлопнув по бедру:

— Все понимают, что надо наводить порядок, но действовать необходимо одновременно со всех сторон, а так мы только гоняем лихих людей, позволяя им уверовать в свою безнаказанность.

Катя слушала внимательно и слегка кивала.

— Вы служите атабеку Нур ад-Дину? Это честь — помогать великому человеку, — осторожно вступила она в разговор.

— Да, я его ага, и я не подозревал, что христиане считают моего господина великим, — было видно, что похвала военачальнику и атабеку ему приятна.

— Помимо веры о каждом человеке можно сказать что-то плохое или хорошее. Пока горе из-за размолвок между нашими народами не застит мне разум, не ослепляет ненавистью глаза, я понимаю и вижу, что он талантлив как полководец, разумен как правитель и действует, исходя из блага своего народа.

— Вы верно говорите! Сердце моего господина не знает корысти, а душа его любит справедливость. Он разумно использует доверенную ему власть и служит примером для нас во всём.

Они оба замолчали. Явашу было неловко говорить о своей службе, которая заключалась всего лишь в обеспечении порядка в походном шатре военачальника. Во дворце было полно слуг, но в походе требовался доверенный человек, чтобы больше никогда не произошло того же, что с отцом Нур ад-Дина Зангой. (*зарезан слугой)

Ага не был отважным героем битв, но благодаря ему господин мог спокойно отдыхать и безмятежно спать. «Повелитель шатра», — так смеялись над ним другие аги, но это из зависти. Многие выполняли намного больше поручений, но ага Яваш пользовался полным доверием Нур ад-Дина и всегда оправдывал его. Он подбирал ближайших слуг при перемещениях, он следил за приготовлением пищи в походе, он заботился о телохранителях Нур ад-Дина. И только когда военачальник жил во дворце, то роль аги Яваша сводилась к минимуму, но он оставался важным вельможей.

— Вы не мёрзнете? — прервал затянувшуюся паузу ага.

— Нет, мне хорошо. Если было бы жарче, то пришлось бы скрываться в доме. Я родом из северных стран.

— Я видел северянок, они все светловолосы, вы не такая.

— И всё же прохлада для меня предпочтительнее.

Снова замолчали. Заговаривать о Берте, не зная, сколько рядом с ним воинов из замка, было рано.

— У вас красивый дом и сад, — перевела она тему разговора.

— Когда я сюда приехал, здесь было всё разрушено до фундамента, но я восстановил подаренный мне дом, а сейчас слежу за ремонтом ближайших мечетей.

Катя не стала обращать внимание, что нынешние мечети ещё недавно были церквями.

— У вас щедрое сердце и отличный вкус.

— Мой отец любил и умел строить. Он всегда считал, что помимо службы надо овладеть каким-либо ремеслом. Я не научился строить дома, как он, но всю резьбу по дереву внутри дома сделал сам.

— Так те дивные узоры на дверях, резной сундук — ваши?

Ага покраснел от удовольствия и, заметив, что жизнь по-всякому может сложиться, а богатство одно из самых непостоянных удовольствий, добавил:

— Ветер жизни иногда свиреп. В целом жизнь, однако, хороша. И не страшно, когда чёрный хлеб, страшно, когда чёрная душа. Это Гийяс ад-Дин Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим аль-Хайям Нишапури*

(Гийяс ад-Дин — прозвище или титул, в данном случае «помощь религии». Абу-ль-Фатх — абу — обращение к мужчине, а Фатх — это имя сына или дочери. У нас отчество после собственного имени, а у арабов сыновство. Омар — личное имя. Ибн Ибрахим — сын Ибрахима. Аль Хайям — прозвище, почётный титул, возможно, указание ремесла отца «палаточный мастер»; и последнее адрес: из Нишапура).

Катерина, уже зная, как сложно с арабскими именами, изо всех сил соображала, чтобы понять, знакомо ли европейцам имя названного поэта, потому что некоторые слова в прозвучавшем имени показались ей знакомыми.

— Омар Хайям?! — в удивление воскликнула она.

Яваш расцвёл и закивал, подтверждая, что гостья правильно переиначила имя великого человека.

— Ваши люди именно так называют его, но я преисполнен благоговения перед ним, и не могу сократить имя достойнейшего человека.

— О, простите, я пытаюсь знакомиться с вашими традициями и правилами, но у меня нет учителя. Однако слава этого поэта-учёного-философа разошлась далеко. Вот послушайте, это его слова?

«Глаза умеют говорить. Кричать от счастья или плакать.

Глазами можно ободрить, с ума свести, заставить плакать.

Словами можно обмануть, глазами это невозможно.

Во взгляде можно утонуть, если смотреть неосторожно…»

— Да, да, а вот это вы знаете?

И ага цитировал слова Омара Хайяма об истиной дружбе, которая распознаётся в беде, или о пустой болтовне, приносящей вреда больше, чем ярые враги у стен города; о подхалимах, льнущих к власти; и чести, подвергающейся испытаниям на протяжении всей жизни.

Частенько Яваш переходил на родной язык, забывая, что гостья не очень хорошо знакома с ним. Но Катерина увлеклась, поддалась обаянию вдохновлённого аги и даже сама бралась что-то вспомнить, немного коряво переводя с русского на французский или латынь, и с удовольствием наблюдала какую радость её усердие доставляет аге. Его улыбка, сияние глаз, порыв поделиться самым прекрасным, что хранит его душа, необычайно красили Яваша, и она не удержалась, прочитала слова философа, относя их напрямую к собеседнику:

— Красивым быть — не значит им родиться.

Ведь красоте мы можем научиться.

Когда красив душою Человек –

Какая внешность может с ней сравниться?

Ага понял, о чём говорит гостья и смущённо прижал руки к груди, безмолвно благодаря её за добрые слова, потом он поднялся, предлагая проводить её в дом. Время в беседе с нею пролетело быстро, и общение растревожило его покой. Он не касался её, не допускал в свою голову каких-либо плотских мыслей, что могли бы оскорбить гостью, но отчего-то обоим стало неловко.

Катя вспомнила свои утренние размышления, а Яваш трепетал, наслаждаясь возможностью поделиться своим мироощущением, украдкой вкушал радость симпатии, интересующейся им женщины, и мечтал, чтобы это продлилось дольше или переросло в нечто большее.

Уже совсем стемнело, когда Дохик сказала, что господин де Бриош ждёт её внизу, а господин Яхья сейчас подойдёт, чтобы проводить их к мужу сеньоры.

Катя бросилась к дверям, но тут же вернулась и, схватив со стола кисть винограда с парой яблок, поспешила вниз. Рутгер стоял внизу, неловко переминаясь с ноги на ногу и оправляя на себе длинный халат с поясом, а то украдкой нащупывая и проверяя крепость завязок у штанов.

— Вас тоже приодели, — улыбнулась Катерина, — вам идёт.

— Да, вот пришлось, — испытывая неловкость и с подозрением глядя на мадам, не подшучивает ли она.

— Честное слово, вам очень хорошо, — и всунув ему в руку яблоки, вопросительно посмотрела.

— Рядом с сеньором Бертраном держится только один воин, больше пока я ничего не узнал.

— Это, наверное, граф Тулузы.

— Вряд ли, — с сомнением бросил он, но спорить не стал.

— Тогда сейчас всё увидим. Вы готовы? Нас ждут.

Рутгер первым вышел из дома, осмотрелся и, заметив подошедшего коренастого мужчину с двумя факелами в руках, двинулся к нему. Тот, ни слова не говоря, чуть склонился, и не дожидаясь ответного приветствия, вложил в руку гостя аги факел. Катя не успела ничего сказать, а надсмотрщик Яхья уже направился в сторону барака. Она спешила, стараясь не потерять свои туфельки, через которые чувствовался каждый камешек и бугорок. На эту встречу для неё никто не постелил дорожку, а сандалии она не успела надеть.

Площадка возле барака была едва освещена несколькими факелами, но этого света хватало, чтобы рассмотреть, как внутри многие уже устраиваются спать, чьи-то силуэты склонились возле бочки, пытаясь обмыться несколькими пригоршнями воды, чтобы сильно не намокнуть и в то же время стереть с себя пыль, пот, который вынуждает чесаться, мешая спокойному сну. Были и те, кто сидел, опёршись друг на друга спиной, лениво дожёвывая лепёшку и мечтая о чём-то. Остатки витающего мясного запаха подсказывали о том, что кормят здесь не настолько плохо, как можно было подумать. Бедно, но достаточно, чтобы мужчины набирали сил для работы.

При виде Яхьи все напряглись, и кое-кто даже сменил ленивую позу на почтительную, ожидая приказаний, но смотритель ни на кого не обращал внимания, выискивая только нужного ему раба.

— Ты, — он ткнул в лохматого, заросшего клочковатой бородой мужчину, — иди сюда.

Тот, одарив наполненным ненавистью взглядом надсмотрщика, устало поднялся и подойдя, привычно опустился на колени, правда приседая на пятки, как давеча делала Катя, и склонил голову, ожидая приказаний. Катерина не столько понимала, ведь она не знала правил поведения, сколько чувствовала, что Яхье нравится выказывать свою власть, особенно перед христианами. Личная неприязнь сквозила в каждом его жесте. Если бы не ага Яваш, то он бы с удовольствием смотрел бы на склонённого Рутгера и неё. Хотя быть может, его раздражал их рост? Капитан был выше смотрителя на голову, она тоже возвышалась над ним и невольно смотрела сверху вниз.

Катерина неприязненно напряглась, стараясь контролироваться лицо, и вдруг в неровном свете факела догадалась, что похудевший, дочерна загоревший мужчина в грязных восточных штанах и тёплой тунике с оторванными рукавами — это Бертран!

Подавившись криком, она сделала шаг вперёд… ещё… и выйдя под неровный свет факела Рутгера, остановилась как вкопанная, не находя в себе сил что-то сказать.

Берта ожёг чужой взгляд, он поднял голову, ожидая наказание за своеволие, но Яхья безразлично отошёл в сторону, словно бы забыв, зачем подзывал его.

Чьё-то навязчивое внимание продолжало жечь, и по мере того, как надсмотрщик уносил слепящий факел, становилось видно, что в стороне стоит женщина, похожая на Катрин.

Её взгляд проникал в самую душу, обдавал жаром тело, и не было ничего приятнее этого обманчивого видения. Жена часто снилась Бертрану, мучая его осознанием потери, наполняя душу горечью и сожалением, но сейчас он молил Бога, чтобы заблуждение длилось как можно дольше, и он любовался бы обманом зрения.

Она была стройнее, чем его Катрин, и лицо заострившееся, но её взгляд обволакивал и уносил в мир грёз. Он смотрел в её глаза — и видел пламя, огонь любви и тревоги, злости и желания укрыть от всех бед, нежность и ярость. Всё перемешалось в этом диком взгляде и невольно приходило осознание, что столько чувств, смотря на него, может вкладывать только один человек. Лишь Катрин могла молча убивать его и возрождать к жизни сверканием своим чудесных очей.

— Не верит, — буркнул мужчина, стоящий позади неё и по голосу Берт узнал Рутгера, своего капитана, стоящего в нелепом халате почти до пят, в обуви с заострёнными носами, но всё с тем же хищным лицом, которое не смягчит никакая одежда.

— Катрин!!! — откуда только силы взялись взреветь раненным бизоном.

Яхья развернулся, положил руку на плётку.

— Ты что здесь делаешь?! — он вскочил, немного подаваясь вперёд, но не делая дальше ни шага.

Жалость и сострадание у Кати как ветром сдуло. Подумать только, она ждала слёз умиления и обожания! Поцелуев и преклонения!

Горбатого могила исправит!

— У меня встречный вопрос, Берт, что ТЫ здесь делаешь? Все уже сидят дома, руководят своими замками, а ты тут святость постигаешь! Надышался особенным воздухом?

Она показательно глубоко вдохнула и, поморщившись, бросила:

— Тебе надо было чаще домашними делами заниматься, тогда вовсю насладился бы подобными запахами в нашем дворе.

— Не богохульствуй, — зло буркнул он.

А она высокомерно подняла голову:

— Пойду, попрошу у аги почистить тебя, чтобы моя покупка радовала глаз, а не воняла.

— Катрин! — он хотел броситься на неё, но кнут Яхью щёлкнул у него перед носом, останавливая его.

Катерина, резко развернувшись, почти бегом возвращалась в дом. Её трясло от того, что она увидела. Гордый, сильный человек из-за своей глупости, из-за жадности церкви, попал в унизительнейшее положение. Это было больно!

А ещё обижало его недоверие. На что он надеялся, когда заявлял аге Явашу, что его выкупит семья? Он верил, что жена даст денег, но неужели он думал, что она пошлёт в неведомые края Леона или одного из капитанов? Как можно было сомневаться, что она сама припрётся сюда за ним?

Катя стремительно поднялась на женскую половину, бросила в чашу не пригодившуюся гроздь винограда, и долго ещё не могла успокоиться.

Да, эгоистка! Да, ей хотелось увидеть его обожающий благодарный взгляд! Да, она жаждала восхваления и восхищения! Но разве она не заслужила хотя бы толику всего желаемого? Она бы в ответ прижалась к нему, расплакалась бы и призналась бы, как подчас ей было страшно, что если бы не Рутгер, не его непоколебимая вера в неё, то она была бы раздавлена свалившимися на неё тяготами как ничтожный червяк под копытом лошади!

Бертрану было не легче. Он метался как загнанный зверь, рыча, что придушит жену голыми руками, как только вновь увидит её, а потом останавливался и отчаянно дёргая свою бородёнку, стонал, что она всю душу ему вывернула.

— Берт, успокойся, пока тебя не остановил Яхью, — опустившаяся на плечо рука друга и товарища по несчастью, остудила, — кто эта женщина? Почему она так непочтительно обращалась с тобою?

— Моя жена.

— Жена? За тобой приехала жена?! Она ненормальная?!

— Да, Катрин такая, — неожиданно с гордостью произнёс Бертран и умудрился свысока посмотреть на Раймунда, который не уступал ему в росте.

— Ты гордишься, но только что рычал, что убьёшь её, — усмехнулся граф.

— Это наши с Катрин дела, — неожиданно закрылся от него Берт, не желая обсуждать её.

Всё снова стало сложно. Он не переносил, если кто-то не восхищался женой — и он сходил с ума от ревности, если кто-то был очарован ею.

Раймунду было обидно видеть отворачивающегося друга, ведь они не один месяц вместе делили беды, еду, вставали плечом к плечу в моменты опасности, защищали друг друга, спасали от смерти.

Когда-то они хотели вступить в орден, чтобы бескорыстно служить Богу. Раймунд больше говорил об этом, чем желал бы на самом деле, но угроза женитьбы на дочери недостойного человека заставила его сделать это, а вот Бертрана именно женитьба остановила. Они даже поссорились, но поход и опасности вновь сблизили их, пока не появилась странная женщина с гневным взглядом.

Граф не успел разглядеть сеньору. Свет факелов слепил и создавал больше теней, чем давал какую-то видимость, но жена друга была довольно высокой и не показалась юной или очень красивой. Так отчего же Берта словно тысячи игл сейчас пронзают, и он не находит себе места?!

Бертран не мог спать. Все его мысли были о Катрин. Он пытался гордиться ею, но как только вспоминал, насколько опасно находиться в этих землях христианам, так в груди рождался звериный рык, грозящий ей, её обидчикам, ему самому за дурость. Всё смешалось в нём, но постепенно злость и раздражение уходило, уступая место более разумным размышлениям.

Она подвергла себя тяжёлым испытаниям, она прошла весь путь во имя любви к нему. Когда-то Катрин шла в святые земли, чтобы помолиться, «надышаться», тут он усмехнулся, подумав о том, что крестовый поход имел близкие цели, и чуть не погибла, попав к Отизу, а сейчас она отправилась сюда с другими мыслями и дошла.

Это ли не доказательство её правоты? Не этого ли ждёт от всех людей Всевышний?

Нет ничего ценнее Любви, и нет в ней ничего постыдного, нечистого или чрезмерного!

Если бы все это поняли, если бы все берегли это чувство и относились к нему с благоговением, то, может, не осталось бы место искушениям, не осуществлялись бы на земле козни нечистого?

И теперь ему неприятно было думать о том, что две армии собрались ради того, чтобы служить Богу. Поход олицетворял собою любые мотивы, но только не те, что угодны Всевышнему.

Разочарован ли он? Немного. Он уже в том возрасте, когда предпочтительнее действовать с открытыми глазами. Идёт борьба за земли, за торговлю, за освоение новых территорий и вера эксплуатируется нещадно. Кто будет гореть за это в аду?

Берту нет дела до вдохновителей, но он теперь знает, как отличить правду от лжи. Его путеводная нить — это Любовь. Он не будет клясться даже самому себе, что отныне все его поступки будут во имя Любви. Для владетеля невозможен такой образ жизни, но он постарается не сбиться с пути.

Размышления не отпускали Бертрана. Он думал о короле, о папе, о святом Бернарде, о сюзерене и о простых рыцарях. Невольно всем им противостояла его жена. Именно Катрин настаивала на учёбе, а все другие осуждали это. Почему?

Катрин выкладывалась, чтобы поднять собственное благосостояние. Её стремление понятно, но она старалась создавать пособия по ремёслам, чтобы другие тоже могли быть более независимы, но это неугодно церкви и даже сюзерену.

Берт не понимал, почему герцог не желает, чтобы его подданные жили сытно и не испытывали проблем с налогами. Он знает, что высшие чины церкви, король, герцоги, все образованы и умны, так почему же они так поступают?

В ответ приходит только одно: из страха. Десятки тысяч рыцарей поднялись по зову короля в поход. Все массово верили, что совершают благо, и все надеялись на королевскую плату.

Только воины Бертрана шли с ленцой, потому что Катрин обеспечила им такой образ жизни, где не надо брать грех на душу и убивать невиновных, не надо разбойничать в целях поживы, и есть уверенность в будущем. Может, его воины не рассуждали столько же, сколько он, вполне возможно, что они не задаются вопросами о смысле жизни, но интуитивно держались чистоты, не лезли в грязь.

Берт видел, как его людей коробило от жадности, застившей глаза других вояк. Каждый из его рыцарей прежде всего действовал так, чтобы сохранить самоуважение, и эта щепетильность — итог командования капитанов, но в большей степени все эти трепетные чувства взлелеяла в них Катрин.

Она не испытывала страха, что её не будут слушаться, если все станут более самостоятельными, думающими, она своим трудом заслужила уважение всех проживающих в замке. Смогла бы так же поступать вся высшая знать? Только единицы! В остальных случаях итогом получилась бы такая же ситуация, как в италийских городах, где все сами себе хозяева, не желающие признавать над собою власть недостойных.

Выводы, к которым пришёл Берт о действиях церкви и знати, поражали своей циничностью, и первым порывом было закрыться от всех, лелея горькое разочарование, но разве он слабее Катрин? Теперь, когда он лучше понимает её, он станет не только опорой ей, но приложит все силы, чтобы расчистить ей путь. Кому, как не благородной женщине, воспевать Любовь и сеять зёрна добра?

На рассвете Бертрану выдали двойную порцию еды. Он разделил её с Раймундом и Клодом, так же попавшем вместе с ним в плен. Работа у пленников-рабов аги была разной и тяжёлой. Они поливали огромные сады, принадлежащие ему за городом, обновляли засыпанные песком сточные канавы, обрезали деревья, выкорчёвывали кусты, убирали камни с полей, ремонтировали стены города…

Их кормили на рассвете и перед сном. Первое время постоянно терзало чувство голода, но вскоре все втянулись в новую жизнь и радовались тому, что есть. Далеко не все хозяева давали своим рабам нормальную пищу. Пленных в этом году было много, и не все владельцы могли с выгодой использовать их, не все могли позволить себе содержать их. Поэтому многие рабы у таких хозяев умерли от ран, а те, кто выжил, чах от недокорма, непосильной работы, и как только ещё сильнее похолодает, так оставшиеся начнут болеть, и смерть снова пройдёт по их рядам, собирая свою жатву.

Уже утром Катерина стыдилась своей вспыльчивости и не знала, как загладить свою вину. Она попросила о встрече агу Яваша, чтобы поскорее решить вопрос с выкупом, но он рано ушёл во дворец. Делать было абсолютно нечего, а находящие разный повод служанки или дочери аги надоедали своим любопытством. Никто не заводил никаких разговоров, всего лишь использовали какой-нибудь глупый повод, чтобы войти и поглазеть на гостью. Но вскоре и это прекратилось. Пришли учителя, и в доме из разных комнат стала раздаваться музыка, а во дворе стук деревянных мечей.

Неожиданно днём за Катериной зашла Дохик и, волнуясь, принялась наряжать её:

— Ага желает поговорить с вами и приглашает в дворцовый парк. Там до сих пор цветут некоторые цветы, а ещё содержат диковинных птиц и животных. Это большая честь, что он проведёт вас во дворец, но вы знатная образованная дама и это позволительно. Никто не должен закрываться от мудрости чужого народа, наоборот, надо всеми силами стараться познавать непознанное.

— Мудрость? Познавать непознанное? Но что я могу? Я же не первая знатная сеньора в этих землях? Я не понимаю…

— Но вы первая, кто читал здесь стихи мудрейшего человека, хотя он чужд вам по вере. Вы учтивы, а это первые шаги к дружбе. Ну вот, осталось только подкрасить вам глаза, брови, и вы красавица.

— Дайте-ка я сама, — Катерина совсем чуть-чуть подчернила ресницы и выцветшие на солнце брови, игнорируя недовольный взгляд Дохик, которая хотела бы всё выделить сильнее и объявила, что готова.

Она спустилась вниз, следуя за служанкой и увидев дожидающегося её Рутгера, удивилась.

— Ага Яваш разрешил ему сопровождать вас, чтобы никто не посмел упрекнуть вас в несоблюдении чести, — тут же пояснила Дохик.

— Это очень благородно со стороны аги. Я думала, что вы будете сопровождать меня или охрана…

— Нет-нет, господин де Бриош — доверенный человек вашего мужа; он хранил вас на протяжении всего пути и доказал свою верность, поэтому для вас будет лучше, если он станет свидетелем вашего общения с господином Явашем.

Дохик, с интересом поглядывая на Рутгера, проводила Катерину до паланкина и помогла усесться в него, после чего носильщики, сидящие возле ворот, подбежали, подхватили его и, плавно покачивая свою пассажирку, понесли её во дворец. Отодвинув занавесочку, Катя увидела, что капитан идёт рядом, а она позволила себе немного расслабиться и с любопытством туриста разглядеть жителей Эдессы.

Время года позволяло снять белые одежды, их надевали из-за беспощадного солнца, и нарядиться более красочно. Некоторые мужчины щеголяли расшитыми халатами, перетянутыми роскошными поясами, и белоснежными штанами; некоторые выглядели, как капуста, из-за множества надетых на них одёжек; а кто-то предпочитал балахоны разной длины, подвязанные кушаком, но у всех на голове были шапки, чалмы или хитро повязанные платки.

Богато одетые женщины прогуливались с сопровождающими, многие из них походили на ярких птичек, но большинство горожанок спешили по своим делам и выглядели невзрачно, оставляя открытыми только сосредоточенное лицо и кисти рук, в которых держали корзины.

Где-то пахло горелым жиром, откуда-то тянуло хлебным духом, а иногда могло принести резкий запах от какого-нибудь прохожего. Всё же вода в городе была в дефиците, и это не могло не отразиться на рабочем люде.

Однако Катерина не так много увидела, как могла бы. Дом Яваша располагался вблизи дворца, и через пять минут паланкин остановили, чуть приопустив, чтобы она вышла из него. Ага встретил её, выражая приветствие и почтение.

Будучи приближенным к атабеку, он стоял выше Бертрана по чину и, соответственно, неё, но по здешним обычаям именно высокостоящий первым здоровался с нижестоящим. Это было проявление вежливости и расположения. Катерине эта традиция дарила ощущение приятного покровительства.

Яваш жестом руки пригласил её следовать рядом с ним, и они начали свою прогулку среди цветов.

— Два года назад мы посадили разные сорта хризантем и теперь с нетерпением дожидаемся осени, чтобы насладиться ярким цветом этих растений. Их раскраска удивительно сочетает в себе агрессивную яркость и мягкость формы.

— Вы очень верно заметили про мягкость, — поддержала восторг Катерина, слегка касаясь упругой шапочки цветка.

Ага вёл свою гостью не торопясь, давая возможность ей осмотреться. Немного позади шёл Рутгер и телохранитель Яваша. Он приглядывал за своим господином, а заодно и христианином.

— Скоро наступят заморозки, но розы до сих пор пытаются удержать в наших сердцах свой огонёк, — ага вывел гостью на небольшую прямоугольную площадку, огороженную высокими кустарниками, а в центре были посажены розы и бил крошечный фонтанчик в чаше, предназначенной скорее для утоления жажды птичек, чем для эстетического удовольствия.

— Чудесный алый! Мне не доводилось видеть столь насыщенный цвет! Жаль, что остались единичные цветки, но и они хороши, — восхитилась Катя.

— Весной здесь буйство цветов, но сейчас осталась только тёмная зелень листьев, которая создаёт умиротворённую обстановку, позволяющую нам предаваться мечтам о райских садах. Мне показалось, что вам игра оттенков с редким вкраплением красок понравится больше, чем пестрота.

— Вы правы, мне приятнее спокойный фон и дозированная многоцветность, — согласилась Катя. — А я дома не решаюсь сажать цветы в саду.

— Да, я слышал, что у вас это запрещено, но знаете, здешний сад существовал ещё до нашего прихода.

— Разумное отношение к дворцовой территории, могу только похвалить за смелость бывшего владельца, решившегося создать его. Без ухода эта земля превратилась бы в густые непроходимые заросли со змеями.

— Вы очень гибки в суждениях.

— Лишь бы моя гибкость никому не вредила, а так я считаю это свойство скорее полезным, чем постыдным.

— Я не хотел вас задеть, наоборот, мне приятны ваши рассуждения. Не могут для всего на свете существовать единые правила.

Яваш вывел Катерину на узкую дорожку, над которой сплелись кустарники, и повёл дальше.

— Смотрите, вон там гуляют птицы. Видите, за ними волочатся роскошные хвосты? Они гордо поднимают их и пушат, создавая красочный завораживающий рисунок, который должен привлечь их пару.

Катерина кралась вместе с агой, чтобы поближе посмотреть на вышагивающих павлинов. Она не стала рассказывать, что эта птица ей знакома, чтобы не лишать их обоих радости «поохотиться» на неё. Подобравшись довольно близко, они надеялись, что павлин раскроет свой хвост, но он прогуливался и настороженно следил за нежданными гостями. Видимо, кто-то уже подкрадывался, чтобы выдернуть перо из его хвоста.

— Ну что ж, нам есть ещё на что посмотреть, — с сожалением произнёс ага, и повёл Катю дальше.

Ему нравилось, что она не отодвигается от него, не отворачивается, а случайно встретившись взглядом, приветливо улыбается. С ней рядом было хорошо и хотелось прочитать ей стихи, которые он поздно вечером написал, восхваляя её красоту, но вдруг она сочтёт их излишне откровенными или обидится на то, что он разглядывал её?

Но что делать, если глаза успели отметить тонкие запястья с длинными пальцами, узкую ступню; как скрыть, что тонешь в доброжелательном внимании своей гостьи и наслаждаешься её инаковостью. А удивительное созвучие их душ приводит в трепет и заставляет верить в легенды, где рассказывается о том, что когда-то мужчины и женщины были единым целым, а после их разделили, и с тех пор все интуитивно ищут свои половинки.

Они добрались до огороженной территории, где держали леопардов, посмотрели на клетку со львом. Потом ага показал лучших верблюдов и коней, рассказывал интересные истории из жизни. Катя хотела заговорить о Берте, но Яваш пообещал, что у них будет возможность всё обсудить вечером и она, чувствуя, как он дорожит общением с нею, посвятила всё своё внимание ему.

Ага немного рассказал о Нур ад-Дине, о том, что ранее он был беспечным молодым юношей, но сейчас он отбросил все развлечения и ведёт достойнейший образ жизни, призывая к этому своих соплеменников. Он мечтает о сильном государстве, где будут справедливые законы, которые должны непременно исполняться.

Потом они незаметно перешли на обсуждение управления людьми и неожиданно сошлись на том, что мало дать хлеба, а надо научить бедняка зарабатывать. Второпях затронули тему активных дураков, лизоблюдов и мудрецов. Оба с горечью признались, что как бы они не тянулись к познанию, к возвышенным сферам философии, они не смогли бы сидеть в тишине где-то возле журчащего ручья или наслаждаться уединением в горах, чтобы в покое познавать мир. Они оба — люди действий, и обречены трудиться, стараясь не поддаваться порокам и зажигать надежду в сердцах других.

— Я пишу книгу для молодых людей о том, как должно себя вести, — неожиданно признался ага.

— Это непросто. Многие брались за это, но всё выливалось в нудные поучения! Вы же хотите это изменить?

— Да, мне приходится много общаться со знатными юношами, что окружают атабека, и я понимаю, что правильные слова надо облечь не только в рифму*, но они должны запоминаться как бы само собою.

(*что-то вроде хорошего тона рифмовать научные труды)

— Это называется пословицы или поговорки. Они распространены у простых людей и очень действенны.

— Да, вы правы, и я боюсь осуждения, ведь слог у них не так изыскан, но всегда точен и надолго остаётся в памяти.

— «Ученье — свет, не ученье — тьма», — не задумываясь, с улыбкой процитировала Катя, а ага подхватил и ответил:

— «Ученик, который учится без желания, это птица без крыльев!» Или вот ещё, как вам это: «Ученье в старости — это запись на песке, а в молодости — это резьба на камне».

— Здорово, а вот вам: «На Бога надейся, а сам не плошай».

— «Предотвращай милостыню, не допуская нищеты» — ответил ага, напоминая о недавней теме разговора.

И так они перебрасывались разными поучающими фразами, пока не дошли до ворот, где Катерину дожидались носильщики. Ага при расставании почувствовал себя неловко. Ему было стыдно за своё неожиданное счастье, он корил себя, что отодвинул разговор о муже Катрин на вечер.

А вечером снова играла музыка и Катерина показала Явашу, какой выкуп она привезла за Бертрана и воина, служащего ему. Ага с интересом разглядывал украшение, но сильнее драгоценных каменьев его привлёк портрет гостьи.

— Это мой пасынок рисует, — сразу же взялась пояснять Катя. — Он необычайно талантлив, но немного стесняется своего дара. Почётно быть воином, достойно похвалы умение красиво говорить, а вот мастерство писать картины никем не восхваляется, хотя считается полезным в книжном деле.

Ага кивнул, давая понять, что услышал.

— Через три дня мы будем праздновать совершеннолетие моего сына, — откладывая медальон, произнёс он, — я приглашаю вас. А это дивное украшение пусть останется у вас. Мне бы не хотелось лишать вас такой ценности, но я советую вам продать её и нанять отряд воинов для охраны. Если вы решите последовать моему совету, то я выступлю посредником между вами и отрядом сопровождения.

— Но как же выкуп? Я не совсем вас поняла, — растерялась Катя.

— После праздника я отпущу вашего мужа и его воина без всякого выкупа.

Она смотрела на него и осознавала, что он влюблён. Не страстно и рьяно, а тихо и безнадёжно, с готовностью подарить себя ей, но не желая навязываться. Она слегка коснулась его руки, он вздрогнул и затаился.

— Вы с первого мгновения завоевали моё сердце, но я не смогла бы здесь остаться, даже не будь у меня мужа.

— Почему?

— Мы не молоды, и каждый из нас опутан душевными связями, обязательствами. Я должна вернуться.

— У вас есть дети?

Катерина могла бы честно сказать, что для неё эти земли чужие, что жара ненавистна ей, а жить от зимы до зимы не хочется. Что она устала обустраиваться и несмотря на то, что Яваш ей симпатичен, она не испытывает к нему физического влечения. Но кому нужна эта правда? Поэтому она привела довод, против которого нечего возразить:

— Да, и они ждут меня.

Больше в этот вечер они ни о чём не говорили. Немного посидели, потом Катя попросила у сидящей в стороне девушки её инструмент и спела выученную ею в дороге песню о любви.

Казалось бы, надо радоваться, что ага не берёт выкупа за Берта, но на душе было муторно. Она бы предпочла прямо сейчас уехать из дома Яваша, чтобы резко оборвать появившиеся симпатии, но он отпускает Бертрана только после праздника. Впрочем, это условие, которое больше измучает агу, чем её, и оно не невыполнимое, к тому же все равно необходимо время, чтобы продать медальон.

Немного посидев в своих покоях и осмыслив то, что сказал ага, Катерина встретилась с Рутгером и рассказала ему о празднике, об отказе выкупа и совете нанять охрану.

— Думаю, нам так и следует поступить, — подумав, решительно произнёс капитан. — Второй раз надеяться на удачу было бы глупостью.

Они промолчали о графе. Оба ничего не сказали о других христианах, остающихся в рабстве. Это решение им далось нелегко, и камнем будет лежать на сердце, пока король не выкупит всех.

Продолжение в пятницу…