Глава 56

Арнэй Даур оказался прав. Снова. Находиться рядом с птахой под водой было проще. Так что… прав, чтоб его шерды съели! По привычке хотелось добавить «как всегда», но с мстительным удовольствием вспоминая небольшую стычку по дороге, Арнэй подумал, что в том, что касается птахи, его безупречный братец нередко ведёт себя, как последний болван. Если уж быть совсем откровенным, и сам он, Арнэй Адингтон, не узнаёт себя. Стоило закрыть глаза, и он начинал видеть путы на её руках и ногах, браслеты, соединённые между собой цепочкой… Браслеты, впивающиеся в нежную кожу при малейшей попытке крохи пошевелиться… Ошейник в пару к сковывающему её корсету… Как он ещё не нагнул и не оттрахал её, как следует, как умудряется сдерживаться до сих пор… Распирающая пульсация в паху сводит с ума. Лёгкий, свежий аромат свободы и неба, шлейфом следующий за ней, дурманит разум. Арнэй подозревал, что всё дело в том, что несмотря на обещание, данное Дауру, он брал у птахи больше, чем требовалось для симбионта… а когда и много больше (если уж совсем честно) и часто рядом с ней чувствовал себя захмелевшим, отяжелевшим от переизбытка пламени. Он хотел даже спросить у симбионта, не слишком ли это стрёмно, но после того памятного дня, когда энергетический паразит покинул его тело и устроился, судя по привычному покалыванию кожи, над плечом, шердов симбионт молчал. С одной стороны, сбылась золотая мечта любого драгха – энергетический паразит больше не терзал его изнутри, ни физически, ни морально, не превращал больше жизнь в ад, своими едкими репликами и хамскими замечаниями не раздражал, жрать бесконечно не требовал… А всё же Арнэй был зол на него больше прежнего. И на симбионта брата тоже. Ну что за мода такая? Сказал «а», говори «бэ». А тут вроде как проснулись, и снова в спячку. Могли бы объяснить по-человечески, чем эта крылатая дикарочка так ценна для них обоих? Птаха… И всё же сдерживать себя под водой было реально легче. Распирающая боль в паху, ощущение рвущегося на части сердца, полный раздрай в мыслях и эмоциях… к этим спутникам Арнэй привык. Но в прохладном безмолвии морской глубины любой дискомфорт переносился легче. Вот только рыбьи голоса порой раздражали. Впрочем, Арнэй знал, что ни один драгх не переносит рыбьего пения. Не нравилось оно его расе, и всё тут! Ингури, в белоснежном купальном комбинезоне, облегающем её так плотно, что места воображению просто не оставалось, бойко скользила над коралловыми садами, заплывала в заброшенные песчаные замки, огибала роговидные водоросли по спирали, носилась наперегонки с рыбами. При этом у птахи было такое счастливое лицо, что Арнэй робел лишний раз приблизиться к ней. Эмоции, которыми фонтанировал феникс, впервые были такими щедрыми, такими неуёмными, пронзительными, и Арнэй боялся снова не сдержаться, окончательно утратить контроль. Что он может натворить, если вдруг выпустит вожжи? Силой вытащит её на поверхность, а что потом? Зная свои пристрастия в сексе, драгх боялся, что просто грубо изнасилует феникса, сломает её… и никогда больше не увидит этого доверчивого восторга на нежном смуглом лице, никогда больше полные вишнёвые губы не улыбнутся ему так открыто… ему одному. Лучистый бирюзовый взгляд навсегда покинет доверие… Прежде Арнэю нравилось, когда любовницы испытывали страх, ощущали собственную беззащитность, ненавидели себя за желания своего тела, ненавидели его, за то, что заставлял их сходить с ума от похоти… Но сейчас Арнэй уверен был, что с Ингури это не пройдёт. Опять братец оказался прав, когда сказал, что феникс сам должен захотеть их. Тогда, мол, воздействие её пламени не будет таким губительным, сказал Даур… С чего вдруг такое заявление, Арнэй, не понял. Кроме, разве что, одного: у брата появились от него секреты. Говоря начистоту, Арнэй поначалу и не думал следовать этому плану Даура всерьёз, скорее ощущал себя слишком сытым, отяжелевшим от пламени дикарочки, чтобы переходить в жёсткое наступление. Но сейчас, когда каждую секунду ощущал он терпкое пламя её желания, пламя, щекочущее, будоражащее даже сквозь толщу воды, когда то и дело ловил на себе пылкие, откровенные взгляды чуть раскосых влажных глаз, когда стоило ему лишь мимолётом коснуться её, и соски под тонкой тканью комбинезона твердели, съёживались с одно мгновение, а на пылающих щеках расцветали огненные бутоны… драгх понимал, что наслаждается её пробуждающимся желанием. Ещё ни одна женщина не хотела его сильнее, чем эта крылатая дикарка. Но это нонсенс! Фениксы… они презирают драгхов! Их учат этому с детства, Хорэй рассказывал, что они воспитывают детей, объясняя им, что на самом деле – это они, фениксы, высшие, что вторженцев можно и нужно обманывать, пользоваться преимуществом своей исключительности… Может, и в этом Даур прав – так действует магия фениксов? – Тебе будет казаться, что ты для неё единственный. Но если не все извилины в твоей башке расплавились от магического пламени, которое ты жрёшь, как последний торчок, сам увидишь, что также она будет воздействовать и на меня! И снова… снова, шерд его дери, Даур оказался прав! Несмотря на то, что подчас он вёл себя с птахой, как последний засранец, она смотрела на Даура… также как на него, на Арнэя, который старался держать себя в руках изо всех сил! Видеть улыбку на нежных полных губах, подаренную брату, было… невыносимо. Ощущать аромат желания, стоит брату лишь бросить взгляд в её сторону, слышать, как она всхлипывает и стонет от его прикосновений… А ещё хуже – смеётся над его шутками… Если бы не пламя феникса, которое Арнэй и правда жрал, жрал без меры, не оглядываясь на здравый смысл, «золотой наследник» уже наверняка сошёл бы с ума. А возможно, и совершил бы убийство. Может, даже двойное. Или тройное, шрявь! Нет, под водой было определённо безопаснее. Для них для всех. В какой-то момент Арнэй вдруг перестал чувствовать её. Совершенно. Как оказался с ней рядом – он сам не понял. Но увидев остекленевшие глаза феникса, Арнэй ощутил, что теряет рассудок. Это длилось всего долю мгновения, потом она пришла в себя. Проглотила ещё одну водоросль, устремилась на самое дно ущелья. Упрямая, как шерд знает что! И не видела их короткую схватку с Дауром – тот хотел силой поднять её на поверхность, но Арнэй не позволил. Каким-то шестым чувством слышал, понимал, что это не женский каприз. Её тянет вниз нечто большее, чем просто любопытство. Когда белоснежная фигурка опустилась на самое дно, увязая по колено в буром иле, Арнэю показалось, что в кромешной тьме, куда не достигают лучи солнца, аккурат над головой феникса сверкнуло несколько крошечных молний. Взгляд птахи снова стал стеклянным и Арнэй услышал шёпот над самым ухом. Она видит. Что, шрявь тебя дери, видит?! – проорал мысленно чудом сохранивший самообладание драгх. Прошло всего лишь пару дней, а он, оказывается, отвык от скрипучего голоса симбионта. То, что вы пока не видите, – ответил шердов паразит и замолчал снова. Ни проронил ни слова ни над Жемчужными Садами, ни в Яшмовом гроте, препоручив своему питомцу, как он назвал Арнэя в день пробуждения, единолично страдать от сладкой пытки наблюдения за хрупкой фигуркой в белоснежном комбинезоне.