Глава 1 · С небес на землю

Не всем, кто толкует про небо, суждено туда попасть.

Уильям Фолкнер

* * *

Полет. Небо. Каждый раз, когда поднимаюсь в небо я перестаю быть тем, кто я есть на земле. Все остается там — внизу: земные тревоги, земные проблемы, обиды и надежды — даже радости земные кажутся незначительными на фоне этого огромного синего неба.

Есть только я, моя стальная послушная птица и колыбель бесконечного неба с пушистыми подушками облаков.

— Штурвал на себя, — говорит инструктор, — затем вправо, возвращаешь в нейтральное положение и снова на себя, когда закончится вращение, чтобы поднять нос.

На самом деле мне не нужно объяснять, как делать «бочку», но инструктор обязан все это проговорить.

Тяну штурвал на себя, дальше все по алгоритму. Земля оказывается сбоку, затем надо мной и снова возвращается на место.

— Молодец, Майя, — подбадривает инструктор.

Моя птичка слушается беспрекословно. Я с ней сейчас одно целое. Но мне немного не хватает самостоятельности. Хочется остаться в кабине одной. И хочется сменить мой старенький учебный Як-52 на что-нибудь посовременнее, пошустрее и побольше. Было бы неплохо оказаться за штурвалом настоящего истребителя, но это только мечты.

Начинаю набирать высоту и в этот момент, словно кто-то услышал эти мои мысли, мимо проносится король неба собственной персоной — Су-57. Как раз в тот момент, когда ровняется со мной, истребитель проходит звуковой барьер, ударной волной мой легкий Як опрокидывает и самолет начинает сваливаться.

— Полный газ! — кричит инструктор, — выравнивай!

Я как завороженная смотрю на взмывающий ввысь боевой истребитель пятого поколения, заходящий на петлю Нестерова или в простонародии — мертвую петлю.

Инструктор берет дело под свой контроль и вот мы уже летим в сторону аэродрома.

— Откуда этот придурок здесь взялся⁈ — орет инструктор.

У меня такое ощущение, что он перепугался больше моего. Так оно, наверняка и было. Я, скорее всего, в этот момент и не успела осознать, что на самом деле нам грозило, завороженная красотой полета истребителя, но инструктор знал точно, да еще и ответственность за меня и самолет. В общем, злости его сейчас хватило бы пролететь на ней еще несколько километров, если бы внезапно закончилось топливо.

Я зашла на посадку. Шасси коснулось полосы, нас немного тряхануло и в другой раз я бы за это могла получить нагоняй, но сейчас его больше заботил пилот истребителя и какие он устроит ему кары через его же начальство.

Я вылезла из кабины и уставилась в небо. Мне снова хотелось увидеть в деле шедевр авиаконструкторской мысли, который нас только что чуть не угробил. И он не обманул моих ожиданий. Су-57 заходил на посадку.

Рев двигателей, воплощенная в материю первобытная сила и мощь. Я не могу отвести глаз и не слушаю, что говорит инструктор.

— Ты идешь? — он тянет меня за локоть.

— Куда?

— К руководителю полетов, ты вообще, что ли не понимаешь, что произошло?

— Ну, не произошло же.

— М-да, выдержка у тебя, конечно, но разобраться нужно.

Я иду вслед за ним, не отводя глаз от истребителя, выруливающего по полосе и заходящего в ангар.

Мы поднялись на вышку командно-диспетчерского пункта. Здесь уже стоял шум до потолка — натурально переполох.

— Отстранить этого идиота от полетов! — кричал генерал, как я поняла по погонам, на полковника. — Не первый раз уже этот ваш, как его?

— Файтер, — подсказывает полковник.

— Что это? Имя? Фамилия? Какой еще Файтер?

— Это позывной.

— Фамилия и звание у него есть? Файтер этот, мать его, чуть не угробил гражданских и самолет за два с лишним миллиарда!

— Получит выговор.

— Я сказал отстранить от полетов!

— Нельзя его отстранять, товарищ генерал, — полковник чуть вжал голову в плечи, уже предчувствуя, что сейчас начнется.

— Это почему еще? — генерал побагровел, словно забытый на плите чайник, из которого уже выкипела вся вода.

— Гений он, товарищ генерал, такие летчики раз в сто лет рождаются. Идиот, я согласен. Но это по молодости.

— Так гений или идиот? И что значит по молодости? В каком он звании?

— Лейтенант, — отвечает полковник.

— И уже на Су-57? Как он вообще оказался за штурвалом такой машины, если к ней подпускают только в звании не меньше полковника? Давай сюда этого твоего гения-идиота. Бардак какой-то!

Только сейчас генерал заметил, что кроме него и полковника здесь есть еще люди. Он метнул в нас взгляд тяжелый как бетонная свая.

Я успела пожалеть, что не заяц и не могу прижать уши.

* * *

— Вам чего? — рявкнул генерал, но тут же взял в себя в руки, заметив, что я в летном комбинезоне и со шлемом под мышкой.

— Извините, зарапортовался, — сбавил обороты генерал. — Это вас, видимо, чуть не зацепило?

— Нас, — включился инструктор.

Вся его недавняя злость притухла на фоне разбушевавшегося генерала.

Меня же вся эта ситуация только забавляла. Мне не терпелось взглянуть на пресловутого Файтера — гения-идиота.

Когда он появился, снял шлем, с красовавшейся на нем аэрографией — череп в перекрестии снайперского прицела, я невольно закусила нижнюю губу и почувствовала, как ускорился пульс, отдаваясь в висках. Он не просто был ладно скроен, все в нем было даже немного чересчур: мощные плечи и торс, пронзительный взгляд серых глаз, высокие скулы, каштановые волосы, губы и нос словно вылепленные искусным скульптором, и какая-то такая от него исходит сила неизвестной природы, что хочется прикоснуться к нему, дабы убедиться, что этот человек реален, а не наваждение.

— Товарищ генерал, лейтенант Шестов по вашему приказанию прибыл, — протараторил он.

— Ты чего устроил? — обрушивается на него генерал, но Шестов и бровью не ведет.

— Не могу знать, товарищ генерал!

Даже мне было видно, что этот гений-идиот смотрит на генерала слишком вызывающе, словно вообще не воспринимает его всерьез на самом деле и только подыгрывает, потому что так положено, но не более.

— Все ты знаешь, лейтенант, ты какого хера в том секторе оказался, почему нарушил полетное задание?

— Птицы!

— Что птицы?

— Обходил стаю тактических уток с явно враждебными намерениями!

Я не сдерживаюсь и прыскаю от смеха и тут же зажимаю рот ладонью.

— Ерничаешь лейтенант?

— Никак нет!

— Ну, допустим, птицы. А какого, не при даме будет сказано, мужского полового органа, твою мать, ты пируэты крутить начал⁈

— Одна из уток, товарищ генерал, без опознавательных знаков и бортовых номеров — тип селезень, класс — стелс, зашла мне в хвост. Бортовые системы предупредили о возможности ракетной атаки, пришлось выполнить противоракетный маневр и в свою очередь зайти селезню в хвост, вызвав у того непроизвольное бомбометание, тип снарядов — жидкие, класс — неуправляемые!

Я смотрю на краснеющего и тут же зеленеющего от гнева генерала, мне кажется, что я натурально вижу, как у него из ушей идет пар.

— Ясно, — сквозь зубы цедит генерал и уже полковнику, — на гауптвахту его, от полетов отстранить, документы в особый отдел, закончилась карьера вашего гения-идиота.

Не смотря больше на Шестова, генерал ставит окончательную точку:

— Пошел вон, наглец!

— Есть!

Шестов поворачивается и наши взгляды с ним пересекаются. И впервые в жизни я вижу, чтобы на меня смотрели с таким пренебрежением. Он смерил меня взглядом с ног до головы, немного задержавшись на обтянутой летным комбезом груди. Я знала, что выгляжу великолепно, никогда никаких сомнений у меня в своей внешности не было, да что там говорить, я прекрасно осведомлена, что мужчины не способны отвести от меня взгляда. Но этот Шестов только скривил губы, будто жабу какую-то увидел и прежде, чем выйти из командного пункта презрительно бросил:

— Вот это я что ли чуть не угробил. Так не велика потеря для авиации была бы.

От возмущения у меня сперло дыхание. Я глубоко вдохнула и никак не могла выдохнуть. Щеки и уши вспыхнули. «Да с какого перепуга такое отношение? Что он знает обо мне? Что за презрение⁈», — несется в голове.

Меня буквально всю трясет. Только этой фразой и уничижительным взглядом он обесценил во мне все, чем я на самом деле гордилась. Да, я считала себя не просто привлекательной, а сверх привлекательной, да я считала себя достойным пилотом. Еще мгновение назад пресловутые бабочки в животе, готовые уже вылупиться из куколок от одного только вида Шестова, дружно подохли засохли и рассыпались в прах.

Он вышел намеренно слегка задев меня плечом, будто подчеркивая свое передо мной превосходство.

Я стою, смотрю не генерала, тот смотрит на меня и как мне кажется, у меня, как и у него идет пар из ушей, оба мы зеленые от гнева и оба хотим, чтобы Шестов больше никогда не поднялся в небо.

— Нельзя его на гауптвахту, товарищ генерал, — подливает масла в огонь полковник, — и отстранять от полетов нельзя.

— Это еще почему⁈ — свирепеет генерал и даже я вжимаю голову в плечи.

— Борт номер один Шестов сопровождает через два дня. А еще через два дня у нас международный авиакосмический салон в Жуковском. И демонстрационные полеты у него там.

Генерал в ярости сжимает кулаки, внезапно осознав свое бессилие.

— Борт номер один — это тот самый борт? — шепотом спрашиваю я у инструктора.

— Тот самый. Президент, — отвечает инструктор тоже шепотом.

Генерал выходит из командного пункта, громыхнув дверью.

Каждый раз, когда я иду после полетов с аэродрома до своей машины, я словно порхаю. Небо не отпускает меня быстро, и сама я еще какое-то время хожу, будто не касаясь ногами земли. Но только не сегодня.

Сегодня вместо неба я вижу стальные глаза Шестова, его презрительный взгляд, его надменную ухмылку, а в голове звенят его слова: «Не велика бы была потеря для авиации».

Я снимаю машину с сигнализации — свою красную спортивную пулю. Сажусь за руль и запускаю двигатель. Мерный рык породистого мотора немного успокаивает, но окончательно в себя я до сих пор прийти не могу.

Если бы Шестов не поразил меня настолько, как только вошел в командный пункт, его подчеркнутое пренебрежение ко мне совершенно не зацепило бы меня. Но здесь сыграло сразу несколько факторов. Пилот лучшего истребителя на этой планете, и, если верить полковнику — лучший пилот. «Сколько ему там получается лет, если он всего лишь лейтенант?», — спрашиваю я себя. Двадцать один, может — двадцать два. На год или два старше меня и уже на такой высоте. А как он выглядит. Сколько у него этой внутренней мужской силы уже в этом возрасте, что ею так и пышет. Даже генерал на его фоне смотрелся, как воробей перед ястребом.

Я дала слабину там в командном пункте, растеклась как сливочное масло под палящим солнцем. И это, конечно, в немалой степени от уверенности, что я неотразима и уж коли мое сердце так застучало в груди, если зрачки мои расширились и перехватило дыхание, я всегда была уверенна, что, если такое когда-нибудь случится, я непременно должна тут же получить такую же ответную реакцию.

И вот это случилось, но что я получаю? Я как мой несчастный Як-52, сносимый ударной волной проходящего звуковой барьер истребителя, кручусь в воздухе и едва-едва справляюсь, выравнивая полет.

Так меня еще никто не приземлял. Я врубаю скорость, топаю по педали газа, двигатель взрывается ревом и, сжигая покрышки «пуля» срывается с места.