Глава 8 · Неизбывная вина

Шестов остановил машину у дома Майи и присвистнул от удивления, дивясь монументальной домине, где, как оказалось живет Майя.

— Вот это хоромы, — произнес он не без восхищения.

— Хоромы как хоромы, — Майя выбралась с пассажирского сиденья хлопнула дверью и, сняв туфли босиком побежала к воротам.

Шестов смотрел на нее с каким-то нелепым умилением. Он никак не мог раскусить эту девицу. Вроде бы, с одной стороны, обыкновенная мажорка — девочка, родившаяся с золотой ложкой во рту.

Такая чопорная, резкая, в обиду себя не дает, но эти ее голубые глаза с хитринкой, было в них что-то большее, чем то, что бросается в первую очередь: невероятная энергия молодости, породистая красота и какая-то взбалмошность. Все эмоции тут же видны на лице. Чуть, что — вспыхивают щеки, поджимает губы, а в глазах вспыхивают колючие искорки.

И, конечно, больше всего Шестова поражало ее увлечение авиацией. Здесь она с ним была на одной волне. Она осторожничает, поняла, что он рисковал, пилотируя на авиасалоне, но не осуждала. Скорее, это больше было похоже на необходимость это подчеркнуть, как сделал бы любой авиатор.

Наконец, Майе с той стороны открыли дверь рядом с огромными воротами. Почему-то Шестову сейчас очень хотелось, чтобы он оглянулась, посмотрела на него, хоть как-то дала понять, что уже не забыла все, что между ними произошло.

Но она скользнула в дверь, словно кошка на мягких лапах и не глянула в его сторону. Из двери высунулся пожилой охранник. Осмотрелся так, что сразу было заметно — ему не в первой присматривать за Майей и, возможно, он даже главный хранитель, некоторых ее еще подростковых тайн и прикрывает все ее теперь уже девичьи проказы.

Шестов вырулил на шоссе, и не набирая особо скорости, поплелся в правой полосе. Меньше всего ему сейчас хотелось торопиться.

Сегодня он впервые за долгое время будто вдохнул свежего воздуха и дело было не только в этом безумном, безудержном в совершенно бешенном сексе — подобного у Шестова никогда и не было, но и в том, что впервые никто ни за что Шестова не осуждал, ничего не говорил, но понимал его и даже действовал заодно.

Не побоялась же Майя залезть в кабину истребителя, хоть и знала, что это запрещено, а последствия могут быть серьезными. Тем более, учитывая, какой важный у нее папаша. Полезла, да еще и восторга сдержать не могла.

И вместе с тем мрак и туман понемногу заволакивали разум Шестова. Чем ближе он подъезжал к дому, тем сильнее сгущался этот туман, поднимающийся из все разраставшегося чувства вины.

И чувство это вскоре окончательно захватило Шестова, вытеснив все остальные чувства и мысли.

Никогда Шестов не помышлял о том, чтобы изменить Галине. Да, в последнее время отношения у них были напряженны. И, даже несмотря на что Галя уже понемногу перегибала палку, стараясь как-то повлиять на Шестова, чтобы он сосредоточился на военной карьере в ущерб своему помешательству небом.

Бывало, Галя даже намекала, что было бы неплохо, если Шестов вообще присмотрится к штабной работе. Здесь, безусловно, поможет ее отец, начальник штаба как никак. И место для Шестов, в принципе уже готово и должность хорошая с быстрым ростом в звании.

Только у Шестова от этих намеков сердце выло от тоски. Но Галя пока не давила. Впрочем, сомнений в том, что давление скоро появится он не сомневался.

Умела Галя медленно варить лягушку так, что та сама не заметит, что уже варится. И Шестов только когда уже вода закипела заметил, что его уже приготовили до состояния well done. И дергаться уже не имело смысла. Сам же, вроде, не особо сопротивлялся и в какой-то момент, идее Гали и ее мысли он стал воспринимать как свои.

И все же — он был честен перед ней. Не смотрел на сторону, не флиртовал и тем более ни за кем не ухаживал. До того дня как его самолет в небе чуть не снес самолет с Майей.

И окончательно у него сорвало тормоза в тот вечер у бара «Воздух». Это было сильнее его. Он ничего не мог с этим поделать и теперь страдал от сжирающего его чувства вины.

Шестов припарковался у дома, заглушил двигатель и закрыл глаза, откинувшись на подголовник. Он хотел подумать, как ему сейчас лучше поступить, но вместо этого в голове вспыхнули картинки из ангара: ее стоны, ее грудь и ноги, ее это безумное желание, которому она отдалась, не думая и не в силах себя контролировать, вся эта ее красота, которая, казалось, засверкала в полную силу, когда они бросились друг на друга.

Шестов тряхнул головой, но вытрясти из нее запах этой девушки, тепло ее тела, блеск ее голубых глаз и сводящий с ума вкус ее губ у него не получилось. Майя с легкостью выпинывала из его сознания Галину и еще горше становилось Шестову.

Он чувствовал себя в этот момент так, будто извалялся в грязи и теперь ему нужно предстать перед Галей и сделать вид, что это и не грязь вовсе, а такой камуфляж, чтобы за ним не было заметно его лжи.

Да, первой мыслью было — ничего Гале не говорить. Но Шестов понимал, что одна ложь потянет за собой другую и дальше по нарастающей, пока не будет достигнута критическая масса, и тогда обрушится лавина, сметающая на своем пути все, и разнося на ошметки выстроенные на лжи отношения.

Тем более, Шестов знал, что для того, чтобы врать нужно иметь очень хорошую память и постоянно держать в голове массу деталей, чтобы не проколоться. И заниматься подобным ему не хотелось совершенно точно.

«Все расскажу, будь, что будет», — решил Шестов, выбрался из машины, хлопнул дверью и пикнул брелком сигнализации. Машина мигнула Шестову поворотниками, будто поддерживая его решение.

С тяжелым сердцем Шестов отпер замок и шагнул в квартиру. Галя уже ждала его у двери, видимо, услышав ключ в замке. Он стояла, сложив руки на груди и в глазах ее метался едва заметный огонек беспокойства.

Слышал Шестов, будто женщины всегда чувствуют измену, даже иногда сами не понимая, что именно они чувствуют, но не думал, что ему придется в этом убедиться воочию.

Он скинул обувь, молча прошел мимо нее в комнату и уже хотел было начать свое покаяние, но Галя опередила его:

— Ну, и что это было, Андрей?

Он понимал, что не могла сейчас уже все знать, да и тон ее был таким, каким обычно становился, после его очередного залета по службе. Его это тут же разозлило. Уж что-что, а служба сейчас была наименьшей проблемой для Гали, хоть она это и не знала.

— Что папа уже звонил?

— Звонил! — Галя говорила громче, чем обычно в таких ситуациях, видимо, совсем была на взводе, списывая вопящее в ней женское чутье на очередную проделку Шестова. — Нельзя было просто выступить? Так нужно было выступить, чтобы снова на тебя жаловались?

— Да не случилось ничего, — Шестов устало опустился в кресло.

— А если бы случилось? Андрей, ну, почему ты меня не слушаешь? Почему ты никого не слушаешь. Отец говорит, что, если бы не какой-то там араб, который о тебе все уши прожужжал, дескать, какой потрясающий русский летчик, ты бы в этот раз точно залетел по-крупному. Опасное пилотировании, да еще там, где публика! Гражданские, Андрей! А если бы ты на головы им рухнул?

— Не рухнул бы, я знаю, что я делаю, за идиота меня что ли держишь⁈ — не сдержался и в свою очередь вспылил Шестов.

— Ты этого не знаешь!

— Я это знаю совершенно точно. Меня может только подвести машина, а эта машина подвести не может. Сомневаешься во мне?

Галя чуть сбавила тон. Она еще никогда не видела Андрея таким. Обычно, он не отстаивал свою позицию и спокойно выслушивал ее, принимая и ее тревоги, и огорчения. Но в этот раз, как она заметила, Шестов не собирался уступать ей ни в чем.

— Ты чего добиваешься, скажи мне? Чего? Вечно собираешься в лейтенантах ходить? Думаешь, я свою жизнь собиралась связывать с офицером, который никак не может прыгнуть выше летехи? Я собиралась с будущим генералом свою жизнь связать!

— Вот даже как? — Шестов встал с кресла.

— А ты как думал?

— Да никак я не думал.

— Это заметно, что ты вообще и никак не думаешь!

Шестов зашел на кухню, открыл зачем-то холодильник и снова закрыл. Галя ворвалась следом.

— Бери уже себя в руки, Андрей!

— Угу, возьму, — он уже устал от Галиных причитаний и хотел только чтобы этот разговор поскорее закончился.

— Где хоть часы, которые подарил тебе араб? Отец сказал это целое состояние, на руке, я смотрю у тебя твои старые часы.

Шестов машинально похлопал себя по карманам. Часов не было. Он чуть было не выпалил: «Видимо, там же в ангаре остались, где-то рядом с трусами Майи».

Но ничего рассказывать ей про Майю и про то, что между ними произошло, он уже не собирался. Чувство вины после наезда Гали куда-то испарилось.

— Потерял? Знаешь, а я даже не удивлена! В твоем стиле!

Она говорила что-то еще, но он ее больше не слушал и не слышал. Он вернулся в комнату, снова сел в кресло и опершись подбородком о кулак, ждал, когда Галя изольет весь поток своих претензий и замолчит.

— Нечего больше сказать?

— Нечего, — ответил Шестов.

Галя была будто обезоружена, и никак не могла понять всю эту ситуацию. Шестов вел себя не как обычно, не так, как она привыкла. Обычно, он после такого всегда старался ее успокоить, обещал, даже обманывая самого себя, взяться за ум. Обнимал ее, прижимал к себе. Но сейчас он будто вообще находился не здесь. Вид у него был такой, словно все это его не касается.

Все, что сказала Галя, она с таким же успехом могла сказать креслу, на котором сидел Шестов. Эффект был бы таким же.

Галя глядела на него, но он не смотрел на нее. Смотрел куда-то в ее сторону, но все равно мимо. Будто никак не мог сфокусироваться.

Галя смахнула невесть откуда взявшуюся слезу, вышла в прихожую, обулась и бросила, закрывая дверь:

— У родителей переночую!

Она задержалась на мгновение в надежде, что он остановит ее, или хоть что-нибудь скажет. Но Шестов молчал. И это молчание ранило ее куда больше, чем все его прежние выходки.

Громыхнула входная дверь и Шестов с облегчением вдохнул и выдохнул. Ничего лучше и произойти для него сейчас не могло. Остаться одному хоть на пару часов и собраться с мыслями было ему сейчас жизненно необходимо. Он мысленно поблагодарил провидение, закрыл глаза и так и остался сидеть в кресле.

Он еще слышал, как стучат в подъезде каблучки Галиных туфель о ступеньки, и что-то шевельнулось в нем от этого стука и отдалось в сердце. Но перед глазами появилось прекрасное лицо Майи и Шестов почувствовал, как снова туман вины начинает сгущаться в его душе и, что делать с этим он понятия не имел. Эту вину ему не преодолеть и не избыть.

Одно только Шестов знал сейчас наверняка — он снова хочет увидеть Майю.