Глава 9 · Традиции

Дело к вечеру, но в доме царит какое-то напряжение. Все шуршат, будто ждут кого-то или чего-то. Я как просочилась в свою комнату, вся растрепанная и помятая, так и не выхожу отсюда.

Я привела себя в порядок и зареклась в ближайшее время носить какие-нибудь платья. «Если, у тебя, Майя, вот так может внезапно сорвать крышу, что ты пустишься во все тяжкие, давай-ка носи что-нибудь более практичное и крепкое», — сделала я наставление сама себе.

В полной мере мне стало стыдно за себя только когда я приняла душ и немного пришла в себя. Стыдно за свою раскованность, невесть откуда взявшуюся. Почему-то только и думала о том, что мог подумать обо мне Шестов.

Не показалось ли ему, что я слишком доступна и меня можно вот так в любой момент? Не показалась ли я ему слишком развратна. Но успокаивало другое, все же это была чистая энергия и чистая страсть.

Ни он, ни я ничего из себя не изображали. Все происходило само собой. «Да и, в конце концов, черт с ним, чтобы он там ни подумал. Пусть как хочет так и считает, все равно ничего уже не изменить и не исправить», — успокаивала я себя.

Я натянула темные джинсы, темный топ, собрала волосы в загогулину на макушке и высунула нос в коридор, принюхаться к обстановке.

Внизу было шумновато для этого часа. Я слышу голос отца, видимо, он только недавно объявился. Слышу голос матери и еще чьи-то незнакомые.

Я слышу, как кто-то поднимается по лестнице и ныряю обратно в свою комнату. Не знаю, чего я опасаюсь. Вроде бы, пока ничего не происходит, но произошедшее на аэродроме в Жуковском было для меня чем-то настолько необычным, что мне кажется, будто все всё знают и скоро мне это как-то аукнется.

— Привет, дочь, — здоровается отец, заходя в комнату.

— Привет, пап.

— Ты куда подевалась с аэродрома? Обыскались тебя.

— А чего искали, случилось что?

Я делаю невинные глазки и хлопаю ресницами.

— Нет, просто странно. Спускайся к ужину, к нам Сазоновы в гости заехали, — отец задумывается на мгновение, будто хочет еще что-то добавить и критически осматривает мой непрезентабельный наряд.

Я уже догадываюсь, о чем он думает, и, что хочет сказать. Дескать: «Оденься приличнее, там Николай тебя жаждет увидеть», — но он не произносит этого вслух и выходит, закрывая за собой дверь.

Никогда не считала себя провидицей, но я почти уверена, что этот вечер закончится с каким-нибудь подвыпертом. Не даром этот Николай зачем-то пошел в ангар, после того как оттуда убежали мы с Шестовым.

«Да, хрен с ним — с Николаем, — думаю я, — будь, что будет». Я уже устала от самой себя и от своих тревог, искренне плюнув на все, я решаю, что проблемы буду решать по мере их поступления.

Я спускаюсь в гостиную, прохожу в столовую, где наш семейный повар уже соорудил на стол закуски. Вижу на столе спиртное. Что редкость. Это, как бы сказать, случается, когда гости ближе, чем просто знакомые с дружеским визитом, или такие гости, которые вот-вот станут больше, чем просто друзья или знакомые.

Снова во мне шевелиться какое-то странное предчувствие, что все это как-то связанно со мной.

В столовую входят Сазоновы в полном составе, в сопровождении отца. Николай бросает на меня взгляд, как мне показалось, уничижительный, будто я перед ним в чем-то виновата.

Я чувствую, что от этого его взгляда во мне начинает бурлить негодование. Никак не могу понять, чего этот Коленька о себе возомнил и какого черта он вообще здесь трется.

По-другому кроме как — Коленька, мне почему-то звать его не хочется. Даже несмотря на то, что он на десять лет меня старше. Уже состоявшийся должен быть мужичара. А все ведет себя так, будто он мой ровесник или еще младше. Ощущение такое, что он так и не изжил в себе подростковый пубертат. Законсервировали его там в этой его проклятой Англии что ли?

Шестов, например, то же не сказать, что сильно по-взрослому себя ведет. То же в нем мальчишеское преобладает над мужским, но в нем это как раз смотрится гармонично. Хотя бы потому, что стоит ему сесть за штурвал истребителя это его мальчишеское хулиганство, помноженное на безусловную отвагу, превращает его в непревзойденного воздушного аса.

А в кого превращается Николай? В Коленьку он превращается. И меня от него, особенно сейчас, после этого уничижительно взгляда — натурально воротит.

Все рассаживаются за столом и начинается этот скучный и предсказуемый ритуал, когда женщины должны что-то там ворковать сами по себе, а мужчины с важным видом обсуждать свои очень важные дела.

Я только и думаю о том, как бы отсюда поскорее свинтить и как только подают ужин, тут же хватаю вилку и принимаюсь жевать. Всем видом показывая, что я сюда пришла исключительно за тем, зачем нормальные люде садятся за стол — поесть.

— Майя, а ты подумала над предложением Николая, — начал отец.

Я замерла, недонеся вилку до рта.

— Над каким предложением?

— По поводу Лондона, — напоминает отец.

— Даже и не думала, — отвечаю я и отправляю еду в рот.

Коленька складывает руки на груди и с интересом рассматривает меня.

— Я думаю, тебе нужно поехать, дочь, — вмешивается мама.

— Я согласен, — добавляет отец.

— Это точно будет полезно для дальнейшей карьеры, — добавляет Николай.

Ощущение у меня такое, что сижу под перекрестным огнем, а у самой нет патронов, чтобы отстреливаться.

— Так, ладно, — я кладу вилку на тарелку и с сожалением смотрю на недоеденную рыбку, — что-то все вокруг да около, с чего вообще этот Лондон всплыл?

— Я же говорил тебе, Николай… — начал было отец, но я его перебила.

— Угу, Николай, это я поняла, только не поняла, что у него за такой живой интерес к моей карьере. Что скажете, Николай?

Тот как-то растерянно глядит на моих родителей, затем на своих, будто ищет поддержки. Словно весь этот разговор и вся эта ситуация уже расписана по ходам, а я нарушаю порядок вещей.

— Как вам рыбка? — спасает Николая моя мама, спрашивая Сазонову.

— О, чудесно, — та улыбается с такой натугой, что улыбка эта больше похожа на оскал.

Я встаю с места, так и не доев.

— Все, что-то я наелась, пойду.

Вижу, что Сазонов старший как-то укоризненно качает головой.

«И у этого, видимо, был какой-то план», — думаю я.

Мама встает идет вслед за мной. Я выхожу во двор. Желание сейчас только одно, сесть в мою красную «пулю» и свалить куда-нибудь. Не нравится мне весь этот церемониал с непонятными для меня целями. Что еще хуже — только для меня и непонятными.

— Майя, постой, — останавливает меня мама.

Я оборачиваюсь, всем своим видом показывая, что не очень-то сейчас хочу вести какие-то разговоры.

— Ты какая-то нервная сегодня, случилось что? — спрашивает мама.

— Да ничего не случилось, если не учитывать, что все будто что-то задумали, юлите, Лондон какой-то, Николай этот.

— Кстати! Как тебе Николай? — она будто пропустила мимо ушей все, что я сказала и уцепилась только за то, что сейчас ей казалось важным.

— В каком смысле, мам?

— Ну, как мужчина.

— А я правда должна с тобой это обсуждать?

— Почему бы и нет, — она делает вид, что обиделась на мой последний вопрос. — Как по мне, так очень достойный.

— Кто? — я уже начинаю раздражаться.

— Николай, конечно. И симпатичный, ты бы пригляделась.

— Мам, может хватит. Давай как есть, этот ужин — это что? Смотрины?

— Странно ты формулируешь, но, если хочешь как есть — да, это смотрины, — она враз становится серьезной. — Ты же собираешься рано или поздно замуж выходить, все-таки двадцать лет уже. Возраст хороший, а Николай, по-моему, идеальная кандидатура.

— Мам, я вот тебя слушаю и такое чувство, что ты бредишь.

— Не груби!

— Извини, но давай я буду в выборе, если такое время когда-то наступит, ориентироваться на свое мнение. А не на то, что по этому поводу думаешь ты.

— Не все так просто.

— Да, проще некуда.

— Слушай, дорогая, — черты ее лица заостряются, и я знаю, что это первый признак того, что она уже всерьез злится. — Помимо желаний и, как ты говоришь — своего мнения, есть еще и обязанности, и ответственность перед семьей. Мы с отцом воспитывали тебя так, чтобы ты продолжала наши семейный традиции.

— Да, что ты несешь⁈ — я повысила голос и мама, явно не ожидала от меня такой прыти. Она стоит, выпучив глаза, брови поползли на лоб. — Причем здесь традиции, какая еще ответственность? Мы в восемнадцатом веке живем что ли? Замуж я выйду за того, кого полюблю. И точка!

Я порываюсь уйти, но мать хватает меня за локоть:

— Ты будешь делать то, что тебе скажут, ясно?

Я дергаю рукой, пытаясь освободить локоть, но мать сжимает его так крепко, что мне уже становится больно.

— И ты поедешь в Лондон с Николаем, а дальше посмотрим.

— Я ни-ку-да не поеду, — проговариваю я по слогам, чтобы до нее наконец-то дошло.

Она стискивает зубы. У меня такое ощущение, что она сейчас залепит мне пощечину. И это правда пугает. Никогда мать не поднимала на меня руку и я, признаться, вообще никогда не видела ее настолько рассвирепевшей.

В этот момент из дома выходит Николай. Мама тут же осклабилась и отпустила меня.

Я снова, пытаюсь уйти, но теперь меня останавливает Коленька:

— Майя, можно вас на минуточку?

Мама тут же раскланивается, смотрит на Николая как на последнюю надежду человечества и мечет взглядом в меня молнию, намекая, чтобы я не смела кочевряжиться.

Только она заходит в дом, Николай подходит ближе и без всякого вступления берет мою руку и что-то кладет на ладонь.

— Вы, Майя, кажется это обронили.

Я смотрю на руку. И вижу, свои трусики. Внутри меня все обрывается. Краска стыда заливает лицо. Но тут же этот стыд тонет в накрывающей меня волне злости.

«Да, как он смеет. Какое вообще его дело и что вот этим он хочет сказать? Застыдить меня? Но с чего мне должно быть стыдно перед ним? Кто он вообще такой?», — несется в голове.

Я зажимаю свидетельство моего позора в кулаке и отвечаю, не скрывая раздражения:

— Спасибо, большое, я их обыскалась, что-то еще хочешь мне сообщить?

Он удивлен, что я так резко перешла на «ты».

— Нет, ни в коем случае. Может только кроме того, что, если ты так рассеяна, раз не можешь вспомнить, где оставляешь свои вещи, мое предложение по поводу Лондона отменяется.

Мне совершенно ясно, что это он так тонко намекает, дескать, такая распутная девица не достойна великолепного Коленьки.

Наши взгляды пересекаются, и я готова голову отдать на отсечение, что в этом его взгляде ловлю отчетливое — шлюха.

Но еще больше меня плющит от того, что всем своим видом он показывает, будто я упустила последний шанс в жизни и вообще ведет себя так, будто я ему уже принадлежала и тут выкинула такой фортель. Ни много, ни мало предала Коленьку.

Нервы сдают, меня потряхивает. Хочется выдать какую-нибудь такую фигуру речи, чтобы у Коленьки ушки отвалились.

Но выходит отец, и я ничего не говорю. Удивляясь только тому, что они словно сговорились, сменяют друг друга, будто собираются взять меня приступом. Вот и тяжелая артиллерия в ход пошла.

Отец подходит ближе, я вижу, что он держит что-то в руках. Так и есть. Спутать невозможно — оторванный от моего платья кусок ткани. Видимо тот, что остался в кабине самолета.

«А Коленька старается, молодец какой», — думаю я.

Отец отдает мне этот злосчастный кусок ткани и показывает часы, подаренные Шестову арабом.

— Я так полагаю, это твой экскурсовод обронил?

И в этот момент я понимаю, что отец на знает, что я всего лишь зацепилась платьем за что-то в кабине самолета. Видать, Коленька все представил вместе с этими проклятыми часами так, чтобы эффект был таким, если бы он не мне, а отцу отдал мое исподнее.

«Ну, хоть настолько не оскотинился», — чуть ли не благодарю я его мысленно. Но, конечно, это не благодарность, а некоторое облегчение от того, что какое-то понятие о приличиях у этого человека имеются.

Неожиданно для самой себя, я выхватываю часы из руки отца.

— Надо же, спасибо, папа, экскурсовод очень расстроился, когда потерял столь ценный подарок.

Вижу, как отец стискивает зубы.

— Не думал, что из тебя вырастет такая…

Он не договаривает и осекается.

— Какая пап?

Я вся сжимаюсь и буквально втягиваю голову в плечи, надеясь, что он не произнесет то, что я видела в глаза Коленьки.

— Оторва.

Он поворачивается, чтобы уйти и бросает через плечо:

— По поводу Лондона. Ты едешь. Это не обсуждается. Если Николай передумает и оставит свое предложение в силе, конечно, — он делает паузу и добавляет. — А если не передумает, все равно куда-нибудь да поедешь. Пора взрослеть и браться за ум. Здесь, я смотрю, у тебя голова занята дуростью какой-то.

Я вся киплю. Только что пар не идет из ушей. Хочется сказать что-нибудь такое, чтобы земля разверзлась. Меня буквально трясет. Но я все же каким-то чудом умудряюсь промолчать.

Я бегу к своей машине, прыгаю за руль и подъезжаю к воротам. Открываются они настолько медленно, что мне кажется, будто прошла целая вечность.

Наконец, путь свободен. Я выруливаю на дорогу. Рядом на пассажирском сиденье лежат часы Шестова.

Не смотря на свое бешенное состояние я улыбаюсь, глядя на них. Перед глазами тут же вспыхивают картинки из того ангара. Я будто снова чувствую его руки, его губы, его горячее дыхание. Я чувствую, как тянет внизу живота, по всему телу разливается истома и топлю педаль газа в пол. «Пуля» ревет и уходит на взлет.

Вечер уже догорел и город понемногу окутывает ночь. Но, что такое ночь в Москве — это буйство огней и красок, это тишина, расчерченная шелестом шин, пролетающих машин, это оживающие бары и рестораны — это город, который не спит никогда.

Я выключаю кондиционер, опускаю окно и в салон врывается теплые летний воздух. Мне все равно куда ехать, потому я выруливаю на Садовое кольцо и просто еду вперед, сбросив скорость, чтобы не нарываться. Разбираться с полицией мне сегодня совсем не хочется.

Ощущение у меня сейчас такое, будто нормальной жизни у меня и осталась только на одну эту ночь. Иллюзий я не питаю. Если родители что-то вбили себе в голову, с живой меня они теперь не слезут.

Думала ли я когда-нибудь, что когда-то ситуация для меня сложится таким образом. Думала, конечно. Что я не знала как устроено все в нашем мирке? Когда я сказала, что не в восемнадцатом веке мы все же живем, когда дочери подбирают выгодную партию, когда брак — это прежде всего мероприятие с далеко идущими планами и только потом все остальное, я понимала, что правила для таких семей как наша не особо с того времени изменились.

Свой закрытый круг. Элита, черт бы ее побрал. И чужие здесь не ходят. Но я всегда надеялась, что даже если так, даже если мне в принципе уготован выбор из очень короткого списка кандидатов в мужья, все же будет и место чувствам.

Коленька же, ну никак не представляется мне мужем. А когда я представляю как обсуждались все договоренности, мне становится тошно. «Оставался бы ты, Коля на своем туманном Альбионе», — думала я.

Но Коленька материализовался и с этим в любом случае придется что-то делать. Помню я эти его взгляды. У Коли ко мне вполне живой интерес, наверняка думает, что схватил удачу за хвост. Жену будущую хоть и подобрали, но она оказалась лучше всяких представлений. И традиции соблюдены и удовольствие получит.

«Все-то у тебя, Коля в жизни маслом сдобрено, все сладенько и комфортненько», — бесилась я.

Все эти мысли понемногу возвращают меня в реальность. Я чувствую всю тяжесть навалившейся на меня необходимости. Домой придется возвращаться уже сегодня. И снова будут эти разговоры. И что-то нужно будет решать. Какие у меня варианты? Уйти из родительского дома, пуститься в свободное плавание, без поддержки и опиратсья только на свои силы?

Пожалуй, только так. Я справлюсь, но для этого мне нужно понимать ради чего я буду все это делать. Чего хочу добиться, от чего бежать — понятно, но куда я хочу прибежать, вот в чем вопрос.

Телефон брякает уведомлением. Я дожидаюсь, когда попаду на красный свет светофора и беру телефон прочитать сообщение, упавшее в телеграм: «Экскурсию не предлагаю, только прогуляться».

Сердце пропустило удар и пустилось в галоп. «Может, лучше прокатиться?», — спрашиваю я в ответ.

«Можно прокатиться, куда за тобой катиться?».

«Я сама прикачусь».

«Я в Воздухе».

Я не могла понять, где он взял мой номер телефона. Сзади истерично бьет по клаксону какой-то торопыга. Светофор уже давно горит зеленым. Я топаю по педали газа, и «пуля» уходит в точку.