Глава 13
Савва
Наверное, в каждой семье есть свои тайны. То, о чем никто не говорит вслух, то, что никогда не обсуждается на шумных застольях с родней. То, о чем все молчат, отводя глаза, сделав вид, будто ничего не случилось. Играя свои роли получше всяких там профессиональных актеров.
Так дети, всю ночь слушающие ругань за стенкой, притворяются, будто верят, что синяк у матери – результат неосторожного обращения с дверью. Так жена изменника делает вид, что верит в его регулярные задержки на работе… Так мои родители наутро прикинулись, будто не знают, чем мы занимались с Никой в ту ночь. И потом… потом они ведь тоже постоянно прикидывались. С энтузиазмом той еще лицедейки, в наших редких разговорах по телефону, мать рассказывала мне, что:
– Вот от тебя ни слуху ни духу, а у нас в семье, между прочим, счастье! Дядькой ты скоро станешь, Савва. Никуша-то, наконец, беременна. Хоть Анатолий нас внуками побалует. На тебя-то никакой надежды нет…
– Вот как? Ну, круто. Поздравляю.
Или…
– У Анатолия сын родился. Не забудь поздравить брата!
Моя рука дергается, только что заваренный чай обжигает ладонь. Я чертыхаюсь, отставляю посудину.
– Как все прошло? – замечаю хрипло.
– С божьей помощью. Самым естественным образом. Никуша хотела поставить какую-то модную анестезию, но у той столько побочных эффектов, что мы ее отговорили. Орала она, конечно, как резаная. Стыдно перед людьми. Рожала-то она у папиной прихожанки. Веры Никитичны…
Горло спазмируется. Кто-то из работяг стучит в закопчённое окно вагончика, заглушая капели звон. Весна, наконец, добралась и до полярного круга. А в столице-то, за тысячи километров южнее, наверное, уже отцвели сады…
– А почему орала-то? Может, что-то не так? – встаю, открываю дверь. Тычу пальцем в телефон, давая понять, что у меня тут важное…
– Да глупая она! Ну и малыш-то, а ну, какой крупный. Пять двести. Весь в Анатолия.
В том самом закопчённом окне отражается моя хмурая морда. Во мне под два метра роста. У меня широченные плечи. Ну, да… В Анатолия, как же…
Господи, пять двести! Как она вообще родила?!
– Так с ребенком все в порядке?
– Ну, конечно. Что ему будет? Вот только не знаю, сможет ли Ника малыша выкормить, или смесь купить. Аппетит у Романа – будь здоров, а Ника все такая же – кожа да кости. Ни грамма жирка в молоке.
Черте какая связь обрывается, прежде чем я соображаю, что на это ответить. Сеть пропадает. Оно и понятно. Здесь вообще телефон работает через раз. Зажмуриваюсь. Опускаюсь на стул. Дверь снова открывается. На пороге появляется Сэм.
– Ну, что наш тендер?
– Э-э-э… – туплю.
– Что-то случилось?
– Из дома звонили. У меня… племянник родился. – Сэм, который на тот момент не очень-то хорошо знал язык, хмурится, и я, сам не понимая, как у меня язык-то от этого не отсох, поясняю: – У моего брата родился сын.
– А-а-а-а. Поздравлять!
– Спасибо. – Достаю коньяк, который иногда по чуть-чуть добавляю в кофе. Наливаю в чашку и под удивленным взглядом Сэма махом осушаю полкружки.
Или…
– А Ромка-то в сад пошел, представляешь? Мы сколько раз Нике говорили, что рано, а она все равно его в ясли сдала, теперь замучаемся с соплями и кашлем.
Или… Да каждый наш разговор с матерью в эти годы заканчивался упоминанием «сына» Анатолия. Может быть, это безумие, но я почти уверен, что подобные разговоры доставляли моей матери ненормальное садистское удовольствие.
– Дядь Савв! Дядь Савв!
– Что, сынок? – откашливаюсь, подхожу к Роману чуть ближе.
– Я нашел нашу елку! Вот! – Ромка дергает сосновую лапу и ойкает, когда весь снег с нее осыпается ему на голову. Я смеюсь. Я по-настоящему счастлив. Как бы там ни было, жизнь все расставила по своим местам. Сэм спросил, жалею ли я о прошлом. Да! Сейчас я бы ни за что не отдал Нику Анатолию. И, уж конечно, своего сына… Не знаю, какого черта я так свято уверовал в то, что моему ребенку будет лучше с другим отцом. Почему решил, что Анатолий даст ему гораздо больше, чем я, биологический, так сказать, родитель. И да, я до сих пор ничего не знаю про воспитание мальчиков, но… теперь я почти уверен в том, что если бы можно было повернуть время вспять, мне бы все же удалось справиться с ролью папы. Пусть неидеально, но я бы точно не повторил ошибок своего отца. Как жаль, что на осознание этого у меня ушло столько времени.
– Будешь сам рубить? – подхожу ближе.
– Я не умею, – расстраивается Роман. – Мы же в городе жили…
– Ничего, я тебя научу. В деревне хочешь-не хочешь, а придется овладеть топором. Тебе, кстати, как вообще? В деревне-то… – переглядываюсь с Сэмом.
– Здесь классно. И нет моих одноклассников.
– Сильно они тебя обижали?
Трясет головой. Помпон на шапке подпрыгивает…
– Я им не позволял.
– Ну и правильно. Себя нельзя давать в обиду.
– Мама так не считает. Она все время меня ругала, когда я дрался.
– А без этого можно было обойтись?
– Нет.
– Тогда ты все сделал правильно, – улыбаюсь. Давай-ка, здесь чуть притопчем снег, не то наша елка утонет.
Ромка кивает и, словно вмиг забыв про наш разговор, принимается с энтузиазмом кружить вокруг елки. Вот бы и мне научиться так быстро переключаться с одной темы на другую.
– Готово?
– Угу.
– Смотри, наше деревце должно упасть туда, стволом к дорожке, чтоб удобно было тащить.
– Ясно.
Вручаю сыну топор. Уж не знаю, что бы я делал с ним с маленьким, но в этом возрасте он просто хочет повторять все за взрослыми. То есть нам вместе интересно. Становлюсь за спиной сына, помогаю ему правильно взять рукоять. Ему немного мешают варежки, но я не решаюсь предложить Ромке те снять. Ручки-то у него – не то, что мои, к морозам не привыкли.
– Вот так! Со стороны падения делается надруб примерно на треть глубины ствола. А уж потом с противоположной, и чуточку выше – пропил.
– Пилой?!
– Ага.
Деревце мы рубим не слишком большое. Метра два. Сам бы я его в два счета спилил, но Ромке приходится повозиться. Зато домой он возвращается, сверкая глазами от счастья. Влетает в кухню:
– Мама-мама! Посмотри, какое дерево я срубил! Сам… – прыгает на одной ноге.
– Ух ты! – Ника ловит Ромку в объятья. – Замерз?
– Не-а! Даже жарко было. Правда, я молодец? Меня дядя Савва научил рубить. Я теперь и дрова могу порубить. Надо?!
– Ну, уж нет. Иди, мой руки и садись за стол. Ты тоже… – оборачивается ко мне, но в глаза не смотрит. Понятия не имею, чем вызвано ее смущение на этот раз. Может, не я один вспоминаю прошлое? – И вы, Сэм. Я взяла на себя смелость порыться в твоей кладовой.
– Аромат – м-м-м… Я останусь? – Сэм невинно глядит на меня. Ну, тут все ясно. Мужик оголодал, но не хочет нам помешать.
– Тебя хозяйка пригласила… – развожу руками. Ника, закусив губу, все же бросает на меня настороженный взгляд. Как будто не верит, что я всерьез ее так назвал.
– А елку когда будем наряжать? – интересуется Ромка, намыливая ладошки.
– Так сразу после обеда, да?
– А у тебя игрушки есть?
– Есть. И гирлянды.
Ужин проходит… да черт его дери, замечательно он проходит. В хорошем смысле слова по-семейному. Жаркое у Ники выходит чудесным. Сэм с Ромкой болтают… Его страшно веселит русский Сэма. А Сэм… Сэм просто любит детей и благодушно спускает с рук Ромке смешки и подколы. Только Ника все никак не расслабится. И тут мне приходит в голову мысль… Я встаю. Выбираю бутылочку красного. Под мясо – самое то. Нам с другом – пиво.
– Я не пью.
– И слава Богу. Зачем мне пьющая жена?
– Ну что за глупости ты говоришь?
– Почему глупости? Ром… Ромка…
– Чего? – не слыша нас, тот трещит с Сэмом о музее Гарри Поттера, в котором мой сын, оказывается, мечтает побывать.
– Не надо! – шикает Ника.
– Надо, Федя! – парирую я и кладу свою ладонь поверх ее сжавшейся ручки. – Я тут твоей маме предлагаю выйти за меня замуж. Ты как, не против?
Ромка вскидывает бровки домиком. Парню требуется пара секунд, чтобы переключиться с одного на другое и как следует это осмыслить.
– Замуж? За тебя?
– Угу, – игнорирую Никины пинки под столом. – И поскольку таким образом я стану твоим папой, мне важно заручиться твоей поддержкой.
– Это как? – Ромка хмурится еще сильней. Наверное, мне надо было выбирать слова попроще, но от волнения я чересчур закрутил свою мысль.
– В смысле узнать, ты не против?
– Чтобы ты стал моим папой?
– Ну да. И мужем твоей мамы.
– Нет, – трясет головой. – Только… я не уверен, что так можно, – сникает.
– Почему нет?
– Ну…
– Вас больше ничего не связывает с отцом Анатолием, – твердо замечаю я. Плевать, если это не очень-то педагогично. Мой сын уже настрадался от всего случившегося. Я хочу его защитить, по крайней мере, от последствий. Хочу дать ему имя. Хочу, чтобы, когда он пойдет в школу здесь, все знали, что это именно мой сын. Чтобы все знали, да… От почтальонки бабы Кати до местного алкаша Спиридоновича. Чтобы если деревенская детвора обнесет кому-нибудь огород, бабульки между собой бухтели: «Ить, иж, ироды… Леньки Белого малец, Настька Ленкина и этот… нашего Михалыча спиногрыз. Попадись они мне, выпорю крапивою!»
– И мы будем жить здесь?
– Ага.
– И мне придется называть тебя папой?
– Если захочешь, я буду рад. Думаю, с этим вопросом спешить не стоит.
– Да со всем не стоит спешить! – вставляет свои пять копеек Ника.
– Я не против. – Ромка деловито пожимает плечами, отодвигает стул и выбирается из-за стола, вмиг потеряв интерес к разговору: – Так мы будем наряжать елку?
Сэм смеется, прикрыв рот салфеткой. Ника возмущенно пыхтит.
– Ну, что не так?
– А если тебе надоест?! – шипит мне на ухо, бросая опасливые взгляды на сына, что нетерпеливо топчется возле ставшей еще более ароматной в тепле ели.
– Что именно?
– Все! Супружеская жизнь, отцовство…
– Такого не случится. Не бойся. – Подталкиваю Нике бокал, а сам встаю, понимая, что если это вовремя не прекратить, спор будет продолжаться вечно. – Пойду, принесу игрушки и подставку.
Когда я возвращаюсь, вина в бокале Ники становится ощутимо меньше. Выпитое прибавляет ей смелости. Не скрывая любопытства, она следит за нашей с Ромкой суетой со стороны, а спустя какое-то время подходит ближе и не без любопытства начинает перебирать сложенные в ящике елочные игрушки.
– Осторожно, это стекло!
– Я вижу. Безумная красота.
– Да… – не могу я не согласиться. Впрочем, в этот самый момент я смотрю вовсе не на игрушки. Ника разрумянилась, глаза заблестели. Вся она будто ожила… Если так на нее действует алкоголь, то, боюсь, наши дела плохи. Я ж ей прям на завтрак стану наливать!
Где-то посреди вечера, скорее рано, чем поздно, теряется Сэм. Он парень умный и чувствует, что нам сейчас совершенно не до него. А может, все проще, и он рассчитывает поймать освободившуюся после дежурства Лену. В конце концов, мы расстались, и ему не стоит терять время попусту. Не так уж много в наших краях незамужних симпатичных женщин.
В камине потрескивают дрова, горят огоньки на елке, одуряюще пахнет смолой и хвоей, в воздухе витает предчувствие праздника и чуда, в которое я с возрастом совсем верить перестал.
Беру ножку Ники в носочке. Веду пальцем по стопе.
– Савва!
– Ну, что? Ты тоже можешь меня потрогать. Хочешь?
– Может быть. Но нам не всегда стоит потакать своим желаниям.
– Почему? Это грешно?
– Не только поэтому.
– А почему еще?
Ника хмурится. Глядит в бокал, в который незаметно для нее я весь вечер по чуть-чуть подливаю.
– Не знаю… Мысли разбегаются. Я, наверное, много выпила.
– Дело не в выпивке.
– А в чем?
– В том, что у тебя просто нет аргументов. Ты сама уже поняла, что отказываться от собственного счастья глупо.
– Я от него не отказываюсь.
– Отказываешься. Но я научу тебя жить в кайф. Уж поверь.
– Савва… Что ты делаешь?
– Ласкаю тебя.
– Перестань. Не хватало, чтобы Роман увидел, как ты лезешь ко мне в трусики!
Я тихонько смеюсь:
– Ну, вообще-то я хотел сделать тебе массаж ног. Но твое предложение мне нравится гораздо больше.
– Предложение?!
– Угу. Прямо жду не дождусь, когда Ромка уляжется спать.