ГЛАВА 5

Я ее вроде бы и слушаю, но не слышу. Смотрю на ее раскрасневшиеся губы в тусклом свете уличного фонаря. Думаю только о том, целовал ли их какой-нибудь козел сегодня. Не могу не думать об этом. Руками веду вверх, пока пальцы не касаются голой кожи. Непроизвольно стискиваю их сильнее. От касания бьет током. Нас коротит. Горим оба. Майка задирается выше. Невыносимо тонкая талия под ней!

Малая облизывает губы, глядя на меня. В глаза. Не отрываясь.

— Какого черта? — вырывается хриплое из моего рта, когда наконец доходит, что девчонка мне не снится. Что она реальная — мягкая, горячая и такая, словно нужная деталь пазла, подходящая. А мой член упирается прямо ей между ног. Пусть и через одежду.

— То же самое могу спросить у тебя, — тихо, но уверенно отвечает мне, не тушуется. — Это ты в моей спальне. Опять.

Она двигает только губами, сама не шевелится, будто понимает, что любое движение может стать роковым. Я чуть ослабляю хватку и снова вдавливаю кончики пальцев ей в кожу. Все мое нетерпение, которое рвется наружу.

Схватить.

Уложить на лопатки.

И трахнуть так, чтобы забыла, как ее зовут, и больше не сбегала по ночам искать на задницу приключений.

— Нагулялась? — вместо этого злобно выдаю я.

— Ты вроде бы собирался свалить в гостиницу? Нет? — ее идеальная, как и талия в моих руках, бровь летит вверх.

— Дерзкая ты малолетка, — голос затихает ближе к концу, потому что отчаянная, наплевав на мой раздраженный тон, переносит вес на одну руку, сильнее прижимаясь ко мне. Я искры видел. Не знаю, в голове или на самом деле, но они были.

А затем заносит надо мной ладонь и, не касаясь, перебирает пальцами у моего лица.

— Это они тебя так… тогда? Из-за меня?

Не сразу въезжаю, что она про разбитую губу. Та болеть перестала, я и забыл о ней.

— Забей, — отбиваю ее руку. Сбавив оборону, отвлекаюсь на одну чертову секунду, а малая без разрешения припечатывается своим ртом к моему. И поезд терпения с издевательским «чух-чух» в тот же момент сходит с рельсов.

Ее язык по волшебству беспрепятственно проникает в мой рот. Моя рука резко стягивает волосы у нее на затылке. Она шипит на меня. Я сжимаю ее бедро, чтобы удержать на месте, и с силой вдавливаюсь ей между ног. Мозг уже в отключке и повесил на входе плакат с посланием идти куда подальше.

С силой втягиваю кончик ее языка в рот. Движение пошлое, ее может и оттолкнуть, но я не могу нежничать. Если мне хочется, то всего и сразу. А ее хочется невыносимо. И плевать на Макса — пусть хоть в дверь долбит и судом грозит. На все плевать. Важна только она. И ее язык, который отвечает мне с тем же рвением, откровенно исследуя мое нёбо.

Я отталкиваюсь рукой от матраса и сажусь с ней. Подкидываю ее, сжав бедра, так, чтобы удобнее было верхом на мне. Хочу трогать ее везде. Облизать всю до кончиков пальцев. Но сейчас не могу оторваться от губ.

Моя ладонь скользит под ее майку, накрывает грудь в тонком белье, через которую я легко нахожу упругий сосок. Сжимаю и перекатываю его между пальцами. Малая с ума сходит на мне. Дергается, выдает набор непонятных, почти животных звуков, запрокидывает голову назад. Царапает мой затылок, плечи. Пытается раздеть, задирая футболку на спине.

Я отрываюсь от нее на четверть секунды, чтобы с треском сорвать с себя лишнюю одежду. Обнимаю и опрокидываю на лопатки, чтобы накрыть собой. Чтобы была ближе. Чтобы горячее, жестче и…

БАМ!

Что-то с грохотом валится с тумбочки на пол, когда я это задеваю. Я ругаюсь, мне плохо видно в таком свете, но, кажется, это ночник. Был.

Мы громко и тяжело дышим, глядя друг на друга, затормозив с пробуксовкой в этой гонке. И я только собираюсь продолжить, забыв обо всем, как в дверь уверенно стучат. Три раза.

— Ев, у тебя там нормально все? — раздается, будто за спиной, голос Макса. Вспомнил его на свою голову.

Застываю, не моргая. Даже кровь в венах будто замедляет ход. Смотрю во все глаза на девчонку подо мной и медленно, но верно осознаю, как жестко влип. Потому что если она сейчас сдаст меня, я уже не отверчусь от Макса простым «извини, бро, случайно в клубе снял телку, а она твоей сестрой оказалась». Нет. Я почти прошел точку невозврата. И по умолчанию последствия принял.

Ну и что, стоила эта малолетка многолетней дружбы? — с издевкой верещит в голове истеричный голос. Как у моей матери. Все худшее в моей жизни всегда звучит припадочными интонациями моей матери.

Пауза затягивается, а я… сдаюсь. Утыкаюсь лбом ей в грудь, чтобы при желании отсекла мне гильотиной голову.

— Е-ва?

Пропускаю вдох, собираюсь помереть от удушья.

— Ко мне забрался голый тип с восемью кубиками пресса и хочет заняться со мной жестким сексом! — не скрывая раздражения, громко отвечает брату и не сдерживает рычания, от которого вибрирует грудная клетка. — Чего ты прикопался, Макс? Телефон я уронила. Уснула с ним в руках.

Я выдыхаю, а в ушах все еще бешено бьется пульс. Не слышу, что ей говорит Макс. И это не страх, нет. В морду я получал с изрядной частотой, мне не привыкать. Это совесть, которая напоминает, сколько хорошего сделал для меня друг и как я ему отплатил.

Полный отстой.

Упершись костяшками в постель по обе стороны от Евы, отталкиваюсь и в один прыжок оказываюсь на ногах. Заигрался, хватит. Как будто девчонок других нет. Совершеннолетних и доступных. Оглядываю ее с ног до головы, подскочившую на кровати. Она сидит, опираясь на руки за ней, смотрит горящими глазами. Рот раскрыт, но она ничего не произносит. Все в той же одежде, в которой соблазняла меня в клубе, — я напоминаю об этом себе, чтобы успокоиться, но действует наоборот. Не отталкивает, не отбивает желание, только сильнее бесит. До стиснутых кулаков и зубов.

Делаю два шага к двери, вслушиваюсь, что происходит за ней. Тишина, но хрен его знает, что Макс делает там. Главное, чтобы не пошел меня искать. Заваливаюсь на пол и негромко бьюсь затылком о стену рядом.

— Подожду пару минут, чтобы наверняка, и свалю.

Не только из комнаты. Из дома. Из города. Из страны.

Малая недовольно поджимает губы. Садится ровно, сверлит взглядом.

— Я думала, ты хочешь меня.

Каждое слово бьет возбуждением в пах. Но я пытаюсь сохранить ясную голову.

— Не обольщайся, на твоем месте могла быть любая другая. И я бы не носился с ней, как с…

— Давай, назови меня еще раз маленькой, только это не изменит того факта, что ты, — она тычет в мою сторону пальцем с черным маникюром. — Меня. Хочешь.

Усмехаюсь открыто. Поэтому и понравилась. Не столько дерзкая, сколько меткая. Бьет в яблочко каждый раз, когда сам боишься признаться себе.

— Я переживу, а вот ты лучше задумалась бы, что творишь. В следующий раз наткнешься на того, кто тебя отымеет в подворотне за клубом и там же бросит. Будешь потом рыдать о своей потерянной девственности…

— А с чего ты решил, что я девственница? — продолжает меня уничтожать. Я давно не встречал равных соперников, поэтому кроет. Поэтому вскакиваю на ноги и рычу все то же «что ты творишь».

Разворачиваюсь на пятках, а в спину летит:

— Я просто хочу жить!

Если Макс не уснул беспробудным сном, он вполне может нас услышать, но это меньшее, что меня волнует. Я торможу на мгновенье, а мелкая пользуется этим. Встает. Настигает меня, как гребаная карма.

— Я всю жизнь пляшу под чью-то дудку! Во всех смыслах! Я не видела этого всего, я не любила толком, не хотела…

Она набирает больше воздуха, отбирая мой. Именно так я ощущаю это, когда снова пропускаю вдох.

— Я никого не хотела так, как хочу тебя, — признается, пуская по телу парализующий яд. Иначе почему я не бегу, сверкая пятками от нее? — Я впервые чувствую себя… — касается ладонями моей груди. Бьет током. Я вообще забыл, что без футболки, и та валяется у кровати. — Живой.

Шепот пробирает до костей. Сердце совершает кульбит и разбивается в смятку.

— Август — только мой. Дальше я вернусь в театр, продолжу работать до седьмого пота, стану знаменитой, но сейчас…

— Совала сегодня свой несовершеннолетний язык кому-то в рот? — говорю как ревнивая баба, но как есть. Это просто за гранью моего контроля.

— Ты не прав, — ее это не отталкивает. Ну никак. Вообще. Прилипла намертво.

И вот что с ней делать, а?

— Не совала?

Это что за долбанная надежда в моем голосе сквозит? Тошно от самого себя. А она улыбается, как сам дьявол, и кивает в сторону. На стену рядом, куда поднимаю глаза. Туда, где часы висят.

— Язык у меня совершеннолетний. Мне уже восемнадцать, — шепчет на ухо, которым поворачиваюсь к ней. — Две минуты как.

В башке мгновенно загорается зеленый сигнал с огромной надписью «МОЖНО» заглавными буквами. Мыслей больше нет. Я действую на инстинктах. Рывком притягиваю ее к себе, приподняв над полом, разворачиваюсь с ней на сто восемьдесят градусов и толкаю к стене. Выпад в сторону, чтобы защелкнуть замок на двери. Она округляет глаза.

— Я думала, заперто. Я всегда закрываюсь изнутри, когда ухожу, чтобы Макс не…

— А как бы я попал к тебе, если бы закрыто было?

— Значит, когда Макс…

Не даю ей договорить, потому что сам ощущаю выброс адреналина.

Рука на шею. Губы к губам. Языком в ее рот. Телом вжаться в тело.

Подхватив ее ногу под коленкой, закидываю выше себе на бедро — и так легко это происходит. Вспоминаю, что девчонка пластичная, и со стоном трусь об нее. А она что творит… Десяток раз обвела уже пальцами мои плечи, ощупала спину, погладила грудь и пресс.

— Их… шесть? — шепчет между поцелуями.

Не понимаю, о чем она, поэтому, едва сдерживаясь, чтобы не сдавить пальцы на ее горле сильнее от нахлынувших эмоций, просто продолжаю исследовать сладкий рот.

— Кубики… их шесть? — она снова демонстративно трогает напряженные мышцы на животе. — Я думала, восемь должно быть.

— Книжек своих малолетских начиталась, а? — смеюсь я. Кто им это объясняет вообще? Чтобы они потом искали парней с восемью кубиками и дубиной за тридцать сантиметров?

Малая явно желает возмутиться в ответ, но кто бы ей позволил. Не сейчас, когда она вся такая податливая. В моих руках. А я в реальной близости к победе.

Отпускаю ее, зная, что уже никуда от меня не убежит. Посасываю ее нижнюю губу, пока ладони пробираются под короткую футболку и сжимают грудь. Идеально ложится. Просто создана для меня, не иначе.

Малышка выгибается. Запрокидывает голову, рвано дышит. Явно напрашивается. Я сдвигаю лифчик выше, пока она избавляется от майки. Не трачу время, чтобы рассмотреть ее — все потом. Сейчас срочно должен попробовать на вкус. Накрываю ртом сосок и втягиваю в себя. Аккуратно прикусываю, и малая дергается, впивается пальцами в мой затылок.

А я балдею от нее. От того, как отзывается. Как стонет. Хочу всю ее попробовать. Веду языком ниже вместе с пальцами по бокам. Проваливаюсь в неглубокий пупок, тяну сережку зубами и вырываю у девчонки новые стоны. Не расстегивая, стаскиваю с нее джинсы. Возможно, восстановлению они не подлежат, а я и рад — не будут больше мозолить глаза ублюдкам, которые позарятся на ее зад. Каждого бы уничтожил.

Она нервно и нетерпеливо переступает ногами, чтобы выбраться из штанин. Остается передо мной в тонких шелковых трусиках без кружев и швов. А я медленно опускаюсь на колени, смотрю снизу вверх. У нее глаза как будто пьяные. Ресницы дрожат мелко-мелко. И ноги подрагивают, когда от коленки веду языком по внутренней стороне бедра. Когда приподнимаю за щиколотку и укладываю себе на плечо.

Я лишь отодвигаю ее белье и касаюсь кончиком языка, а она втягивает живот. Подняв руку, снова неторопливо ласкаю ее грудь. Мне нравится, что она не сопротивляется, не закрывается от меня, не несет ерунду вроде «не надо» или «не стоит». Только вытягивается струной — наблюдать за ней невозможно круто.

Сжимаю ее бедра в ладонях, толкаю ближе к себе. Мой язык скользит глубже, тонет в горячих влажных тисках. Ева чертовски вкусная даже там.

Намотав несколько кругов вокруг клитора, я нахожу точку, где она ярче всего отзывается. Подключаю пальцы, и малая начинает дрожать, а я в ту же секунду поднимаюсь, подхватываю ее под бедра. Она сразу скрещивает ноги у меня за спиной и трется изо всех сил. Знаю, что хочет кончить. Знаю, что она близко. Но я хочу быть в ней, когда…

— Презики, черт, — со стоном мычу, падая на кровать. У меня их с собой и не было. Собирался купить по дороге в гостиницу в круглосуточном супермаркете.

Намечается облом века. Я стискиваю зубы и вытягиваюсь на руках. Смотрю на Еву, она молча хлопает глазами, и какая-то подозрительно опасная мысль закрадывается мне в голову.

— А у тебя было вообще… или как?

И она без пояснений, судя по взгляду, понимает, что я про секс. А я без пояснений по ее перепуганному виду, хотя храбрится же, четко осознаю, что не было у нее ничего.

— Ну и что ты устроила? — с ходу бешусь я. — Нашла Адама для своего яблока?

Она резко щурит глаза, поджимает губы. Ноздри раздуваются, будто собирается мне высказать за то, что веду себя как урод, о чем и так знаю. Со злостью стиснув зубы, сажусь на край кровати, тру короткий ежик на затылке. После накрываю ладонями лицо и выдыхаю в них. Торможу, а то сильно разогнался. Злюсь я прежде всего на себя.

— Ты спутала все карты, — вспоминая ее дерзкую речь про то, что, возможно, она не девственница, говорю я.

— Я тебе не врала, — слышу сзади. Ближе, чем рассчитывал. Она снова подобралась ко мне незаметно, уже чувствую ее кожей.

Мотаю головой, пытаясь прогнать хотя бы из мыслей.

— Секс с тобой будет слишком дорого мне стоить, — усмехнувшись, оборачиваюсь к ней, а она, позабыв о дерзости, кладет подбородок на мое плечо. Так покорно. Заглядывает даже не в глаза, а прямо в душу, чтоб ее! — И не смотри на меня так. Этих дураков из райского сада выперли, а нас с тобой Макс закопает на заднем дворе.

— Ты говоришь так, как будто моя девственность — это что-то плохое.

— Нет, — еще вздох. Как же с ней тяжело, особенно когда она так пахнет, а губы раскраснелись от моих укусов. — Ты не понимаешь…

— Не понимаю, да. Ладно бы у меня выросла третья грудь — тогда я хотя бы знала, что со мной не так. Ты с таким ужасом смотришь на меня…

В моем взгляде, уверен, много всего: вожделение и безумное желание обладать, подчинить, забрать себе. Ничего общего с ужасом там нет. Разве что я до ужаса боюсь вляпаться. И Макс тут не причем.

— Ну, кстати, насчет лишней груди я бы не возражал, — смеюсь, а она больно кусает меня за плечо. С возмущением отпрянув, я потираю место и сажусь к ней лицом, подогнув ногу под себя. — Но что делать с твоей… этой штукой…

— Девственностью, — напоминает мне.

— Ага, у меня нет инструкций на этот счет.

Она вздыхает. Соединяет указательный и большой пальцы одной руки, как если бы хотела показать «окей», но вместо этого… Она наглядно разъясняет, что мне нужно сделать, проникая в импровизированное отверстие другой рукой.

Охренеть не встать.

— Что-то еще непонятно? По-моему, все честно — я тоже буду у тебя первой.

— Детка, это ответственность, тут другое, — я накрываю маленькую мягкую ладонь своей, большой и грубой, и прижимаю к постели. Помедлив секунду-две, Ева вырывает ее и вскидывает руки, взрываясь:

— Значит, надо было соглашаться, когда мне предлагали переспать за главную роль в премьерном спектакле? Там были взрослые опытные мужчины, они бы научили меня всему, в отличие от тебя, да? Их моя девственность не смущала!

Невольно кривлюсь, будто учуял неприятный запах. Все тело напрягается, каждая мышца. Взгляд бегает по ее лицу, зарывается в волосы, возвращается к груди, едва прикрытой лифчиком... Нет, она не может достаться кому-то из них.

— Или с ровесниками на курсе, как делали все остальные? У нас четыре парня на двадцать девчонок было, и почти все перепробовали со всеми. Чтобы лучше, так сказать, чувствовать партнерство.

— Прекрати.

Я цежу это сквозь зубы, когда в голове вспыхивает образ длинного придурка в лосинах, который трогает ее в стратегически важных местах.

— Или с первым встречным в питерском клубе, чтобы и не вспомнить, как он выглядит, да? — малая разгоняется. Повышает голос, хотя все еще наполовину шепчет, тычет мне пальцем в грудь. — Девочка, с которой я жила в общаге, так и сделала. Я ее осуждала, но… она, оказывается, молодец. Послушала бы ее — теперь бы получила благословение от самого Дэна Козлова и его шести кубиков, да?

— Прекрати! — перехватываю ее запястье и притягиваю ближе к себе, чтобы обнять. Раздается приглушенный всхлип, и я сдавливаю ее позвонки так, что они хрустеть должны бы, но я ничего не слышу. Только стук собственного сердца в ушах, и ее слезы.

— Это все не шутки, малыш. Мы зашли слишком далеко, и в этом в первую очередь виноват я. Ты заслуживаешь большего. Цветов и… всякой ерунды.

— Говорят, по статистике есть процент балерин, которые… ну из-за растяжки и упражнений… Может быть, я и не девственница уже?

— Малы-ы-ыш, — тяну я, чуть отодвигаю ее от себя, обнимаю ладонями лицо. И только вижу спутанные волосы, прилипшие к щекам из-за мокрых дорожек, схожу с ума.

Утыкаюсь лбом в ее лоб и прижимаюсь так, что вмятины должны бы остаться, но боли не чувствую. Стискиваю зубы так, что они скрипят.

— Ты такая красивая, малая, — втягиваю ее запах, уже зная, что это в последний раз — больше к ней не притронусь. Я уеду, наши пути разойдутся. Больно… больнее, чем есть, я ей делать не стану. — Ты дождешься своего парня и все сделаешь правильно. Не надо спешить становиться взрослой, ничего там веселого нет.

Знаю, о чем говорю. Раньше приходилось по три дня не спать, чтобы заработать себе на еду.

Девчонка, почти не двигаясь, трется носом о мой, тычется слепо губами то в шею, то в подбородок. А после моих слов застывает у меня в руках. Я это ощущаю очень явно. Она даже не дышит. Только сердце слышно — тук-тук-тук. А потом встает. Поднимает майку с пуфа, на который та упала, накидывает ее, будто защищаясь. Отгораживается, скрестив руки на груди, и глядит на меня в упор.

Не сразу догадываюсь, что выпроваживает меня из своей спальни. Я усмехаюсь под нос — умница, девочка.

Тоже нащупываю на полу футболку, ныряю в нее руками, а едва пролезаю головой в горловину, сразу взглядом ее нахожу. Не могу не смотреть, когда цепляет так. Были бы другие обстоятельства — ни разу не вспомнил бы о благородстве.

Киваю ей, облизнув сухие губы, на которых еще остался ее вкус. Она не отвечает, но вспыхивает, наблюдая за мной — тоже знает, о чем думаю. Я делаю несколько шагов к двери, прислушиваюсь — тишина. И только собираюсь открыть замок, как снова слышу ее голос из-за спины.

— Я стала взрослой в одиннадцать лет, когда меня отослали одну в другой город, до которого сутки пути, и оставили там, — смотрю назад через плечо, тело намертво застыло. — Я стала взрослой, когда вместо отдыха с семьей и подарков на Новый год, каждый день до утра танцевала на праздниках для чужих людей. Хотя нет! Вполне возможно, я повзрослела, когда мне пришлось обколоть вывихнутую ногу, лишь бы выйти на сцену и станцевать на весеннем балу, чтобы меня не выгнали из академии, иначе тогда для чего это все?

Теперь она облизывает губы, которые высохли от ее пылкой речи, а мне до судороги в пальцах хочется ее обнять.

— Я прошла такие круги ада, что тебе и не снились, и если после этого я по-прежнему для тебя ребенок, то… не пошел бы ты в задницу?! До конца августа у меня осталось не так много свободного времени, и я больше не собираюсь тратить его на тебя.

Она дерзко вздергивает подбородок. Дико красивая. Амазонка. Не хватает только лука и стрел, хотя я и без них уничтожен.

— Я не хотел обидеть тебя…

— Уходи, — обрубает, указывая на дверь. — Пока я не позвала Макса и не сказала, что ты приставал ко мне.