Глава 5. Ирина

Я захлопываю дверь своего кабинета так сильно, что картина с видом на море на стене съезжает набок. Поправлять не буду – пусть висит как напоминание о том, что даже у идеальных людей бывает кривое утро.

Вчерашний вечер не выходит из головы. Вместо того чтобы готовиться к плановой проверке молокозавода, я стою у окна и смотрю на серое небо, но вижу не его, а карие глаза, которые смотрели на меня тридцать лет назад. Те же самые глаза. Тот же пронзительный взгляд, от которого у меня подкашивались колени в девятнадцать лет. Сейчас они вызывают только ледяную ярость до дрожи в руках.

В дверь стучат, и я, одёрнув пиджак, занимаю место за столом. Входить разрешаю только после того, как принимаю безупречный вид: никакой слабости, никаких посторонних мыслей, только работа.

Моя секретарша Оксана просовывает голову в дверь и озабоченно сообщает, что в приёмной меня ждёт гражданин Соловьёв, владелец частного детского сада «Соловушка», который попал под внеплановую проверку после анонимной жалобы. Жалоба, кстати, была обоснованной – предыдущая проверка выявила нарушения по хранению продуктов и дезинфекции игрушек. Соловьёв уже дважды пытался перенести проверку, ссылаясь на ремонт, но я настояла на своих сроках.

– Пусть войдёт, – говорю я, поправляя на столе бумаги.

Соловьёв оказывается мужчиной лет сорока пяти, холёным, в дорогом костюме и с таким взглядом, который обычно бывает у людей, привыкших решать вопросы деньгами. Он улыбается мне отработанной улыбкой, которая должна располагать к себе, но у меня она вызывает только раздражение.

– Ирина Александровна, – начинает он сладко, усаживаясь на стул перед моим столом без приглашения, – я понимаю, что у вас работа такая, проверять, но может быть, мы договоримся как-то по-человечески?

Я молча смотрю на него. Мой взгляд, как говорят подчинённые, может заморозить кипяток. Но Соловьёв, кажется, не из пугливых.

– У меня к вам маленькое предложение, – продолжает он и вытаскивает из внутреннего кармана пиджака конверт. Кладёт его на стол, прямо передо мной. – Здесь небольшая благодарность за понимание. А проверку мы можем перенести на месяц-другой, когда я всё приведу в порядок.

Я смотрю на конверт, потом на Соловьёва. Моя ярость обретает новые формы, смешиваясь с сегодняшней злостью на весь мир, на Сергея, на дурацкую судьбу, которая подсунула мне его спустя тридцать лет. И я даю выплеснуться этому коктейлю.

– Гражданин Соловьёв, – говорю я ледяным тоном, от которого мои сотрудники обычно прячутся по углам, – вы сейчас пытаетесь дать взятку должностному лицу. Это статья 291 Уголовного кодекса Российской Федерации. Лишение свободы на срок до восьми лет. Мне продолжить?

Он бледнеет, но пытается улыбнуться.

– Ирина Александровна, это просто благодарность, я не хотел…

– Вы хотели, – перебиваю я. – Забирайте свой конверт и уходите. Через час ваше заведение будет проверено по всем пунктам, и если я увижу хоть одно нарушение, вы получите предписание о закрытии на тридцать суток. А по поводу попытки подкупа я напишу заявление в прокуратуру.

Соловьёв вскакивает, хватает конверт и вылетает из кабинета быстрее, чем я успеваю добавить, чтобы он закрыл дверь с другой стороны.

Оксана заглядывает снова, с круглыми глазами.

– Ирина Александровна, вы в порядке?

– В полном, – отвечаю я. – Приготовьте документы на проверку «Соловушки». И кофе. Чёрный, без сахара.

Оксана исчезает, а я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Соловьёв – лишь мелкая неприятность, а главная проблема всё равно сидит у меня в голове. Сергей Кузнецов. Отец Максима. Человек, которого я хотела забыть навсегда, но который неожиданно снова влез в мою жизнь. Теперь через своего сына.

Это какое-то наказание от вселенной? Или плановая издёвка высших сил?

После обеда я пытаюсь работать, но всё валится из рук. Доклад о сальмонеллёзе в городской столовой я перечитываю четыре раза, потому что никак не могу вникнуть в цифры. Разговор с заместителем о плановых проверках на следующий месяц заканчивается тем, что я рявкаю на него за какую-то мелочь, и он уходит обиженный. Весь отдел, кажется, затаил дыхание и ходит на цыпочках мимо моего кабинета.

Знала бы я, что встреча с прошлым обернётся таким хаосом, никогда не пошла бы в тот ресторан. Но Лизка… Лизка светилась от счастья, и я не смогла ей отказать. А расплачиваюсь теперь не только я, но и она.

Мысли перескакивают на дочь. После вчерашнего она заперлась в своей комнате и вышла только утром, молча позавтракала и ушла в институт, не сказав ни слова. Я не стала лезть к ней с нравоучениями. Иногда помолчать полезно.

Но вечером, когда я вернусь домой, придётся разговаривать. От этого разговора никуда не деться, как бы мне ни хотелось спрятать голову в песок.

Домой я добираюсь только в восьмом часу. Усталость давит на плечи, голова раскалывается, а внутри всё кипит от невысказанной злости. Раздеваюсь в прихожей, переобуваюсь в домашние тапочки и прохожу на кухню.

Багира встречает меня на пороге. Она сидит с таким видом, будто ждала целую вечность, и я чувствую себя виноватой. Наклоняюсь, глажу её по чёрной лоснящейся шерсти, и кошка, нарушая все свои кошачьи принципы, трётся о мои ноги и громко мурлычет.

– Соскучилась? – спрашиваю я. – Я тоже по тебе соскучилась.

Багира смотрит на меня жёлтыми глазами и мяукает требовательно – мол, где моя еда, женщина? Я усмехаюсь, открываю шкафчик, достаю пакет с её любимым кормом. Пока она ест, я разогреваю себе вчерашние макароны с мясом и сажусь за стол.

Лиза приходит через полчаса. Она выглядит уставшей, под глазами круги, но в её взгляде я замечаю что-то новое – какой-то огонёк, которого не было вчера. Неужели смирилась? Или, наоборот, готовится к битве?

Я не спрашиваю. Она не говорит. Мы ужинаем в тишине, под мурлыканье Багиры, которая устроилась на моих коленях и требовательно тычется носом в руку, требуя добавки. Такое впечатление, что сытой она никогда не бывает.

– Мам, – Лизка отодвигает тарелку и смотрит на меня. – Ты не передумала?

– Насчёт чего?

– Насчёт Максима.

Я вздыхаю, глажу Багиру по спине, собираясь с мыслями.

– Лиза, я не передумаю. Я хочу защитить тебя от боли, которую сама пережила. Ты не представляешь, каково это – знать, что вы могли бы быть счастливы, но он выбрал не тебя.

– А ты уверена, что он выбрал? – тихо спрашивает Лиза. – Может быть, ты просто не дала ему шанса объясниться?

– Он не пытался объясниться, – отвечаю я жёстко. – Он сделал это на моих глазах и даже не посмотрел в мою сторону. А потом уехал. И всё.

Лиза опускает голову.

– Я люблю Макса, – говорит она. – И он любит меня. Мы не вы.

Я молчу. Потому что в глубине души я понимаю: запретами я ничего не добьюсь. Но и позволить этому случиться не могу.

– Иди отдыхай, – говорю я вместо ответа. – Потом поговорим.

Лиза встаёт, убирает посуду и уходит в свою комнату. Багира провожает её взглядом, потом снова смотрит на меня, будто спрашивает: «И что ты наделала?»

– Не твоё кошачье дело, – отвечаю я.

Багира фыркает и запрыгивает на подоконник, демонстративно поворачиваясь ко мне задом.

Вечером, когда Лизка уже наверняка уснула – во всяком случае, свет в её комнате погас, – я беру телефон и звоню Татьяне. Подруга, с которой мы дружим ещё с института, единственный человек, которому я могу рассказать правду. Не всю, конечно, но хотя бы часть.

– Ирка! – Татьяна отвечает после первого же гудка, будто ждала звонка. – Ты вовремя. Я как раз хотела тебе написать. Ты где пропадала?

– Татьян, привет, – говорю я, чувствуя, как голос выдаёт мою усталость. – У меня тут такое происходит...

– Что случилось? – её голос становится серьёзным. – Все здоровы? Как Лизуха?

– Здоровы, да. Но вот с Лизой всё совсем не в порядке. Вернее, со мной по её вине. Случилось такое, что я до сих пор не могу прийти в себя.

– Ира, не пугай! Что с Лизой?

Сажусь в кресло, поджимаю под себя ноги. Багира, почувствовав, что хозяйка настроена на долгую беседу, спрыгивает с подоконника и устраивается у меня на коленях. Мурлычет, как трактор.

– Лиза моя, – начинаю я и замолкаю, подбирая слова. – Она собралась замуж.

– Ого! – Татьяна ахает. – Поздравляю! Это же здорово! А ты что такая грустная? Она же за Максима собралась? Или нет?

– За Максима, да. И он мне нравится, – я закрываю глаза. – А вот его отец… Ты помнишь Сергея?

Молчание. Татьяна помнит. Когда-то, в порыве откровенности, я рассказала ей о нашей любви. Верней, только моей, как выяснилось. И полночи ревела от воспоминаний у неё на плече.

– Хочешь сказать, что отец жениха – Сергей Кузнецов? – её голос звучит на октаву выше.

– Он самый. Сергей Кузнецов. Тот, который разбил мне сердце.

– Ничего себе, – Татьяна свистит. – Вот это поворот. И что теперь?

– Я запретила Лизе встречаться с его сыном.

Пауза.

– И она послушалась? – недоверчиво спрашивает Таня.

– Нет, конечно, – я чувствую, как внутри поднимается злость на саму себя. – Но я не знаю, как быть дальше. Я не могу смотреть на него. Я не могу даже думать о нём без того, чтобы всё внутри не переворачивалось.

– Ир, – Татьяна вздыхает. – Ты прости, но это звучит так, будто ты всё ещё его любишь.

– Не говори глупостей, – отрезаю я. – Я ненавижу его. За то, что сделал тогда. За то, что сейчас появился. За то, что моя дочь страдает из-за нас.

– А он что? Он что-то говорил? Пытался объясниться?

– Нет. Мы даже не успели перекинуться словом. Я сразу ушла.

– И правильно сделала, – неожиданно говорит Татьяна. – Пусть помучается, старый козёл. Тридцать лет молчал – пусть ещё помучается.

Я невольно улыбаюсь. Татьяна умеет разрядить обстановку, даже когда внутри всё кипит.

– Знаешь, – говорю я, – честно говоря, мне и Лизку жалко. Она светилась таким счастьем, когда показывала мне кольцо, которое её Максим подарил. Любит она его, это видно. И боюсь, что она не послушает меня.

– А ты не дави, – советует Татьяна. – Она взрослая. Почти. Пусть сама решает. А ты просто будь рядом.

– Легко тебе говорить, – вздыхаю я. Татьяниной дочке уже под тридцатник. Живёт в другом городе, прекрасная семья, дети. Таня уже забыла, как сама тряслась перед свадьбой единственного чада.

Багира переворачивается на спину, требуя, чтобы я чесала ей живот. Я подчиняюсь. Она мурлычет громче.

– Ладно, – говорю я Татьяне. – Спасибо, что выслушала.

– В субботу встретимся, всё обсудим, – отвечает она. – В «Дворянской усадьбе», как обычно. В семь.

– Да, – киваю я, хотя она меня не видит. – В семь. Приду.

– Приходи. И захвати настроение получше. А то будешь как мокрая курица.

– Сама ты курица, – отвечаю я, но беззлобно.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на столик и смотрю на Багиру, которая уснула у меня на коленях, поджав лапы. Не понимает она наших проблем. Для неё главное – чтобы миска была полной и гладили по её требованию.

Иногда мне хочется быть просто кошкой.

Я глажу её, и думаю о том, как мне убедить дочь, чтобы защитить от боли. Её или себя?

Проблема не решится сама собой. Сергей вернулся в мою жизнь, и он не уйдёт, потому что наши дети любят друг друга. И мне придётся смотреть ему в глаза снова. И, возможно, говорить. О том, что было. О том, что могло бы быть.

Интересно, вспомнит ли он тот день? Смотрит ли на меня так же, как я на него – с болью и ненавистью? Или ему всё равно?

Я отгоняю эти мысли. Сейчас не время. Сейчас нужно просто дожить до субботы, чтобы выговориться. Хотя бы это.

Багира приоткрывает глаза, проверяя мои намерения, и снова закрывает, довольно урча. Я смотрю на неё и завидую её покою. Ей не нужно ничего решать. Не нужно пытаться забыть то, что забыть хочется.

А мне нужно.