Интервью Гафара

– Вы любили свою первую жену? А вторую?

– Когда женился в первый раз, я не знал, что такое любовь. Это была чисто техника и опыт. Мы были молоды, иначе как пробный брак назвать это не могу. К первой жене я был привязан, чувствовал за нее ответственность, но не сложилось.

Вторую жену я просто имел. Любви не было, она любила дорогие подарки и мое положение. Я любил то, что она не выносила мне мозг.

– Есть ли семья у вашего брата Шамиля?

– Да, у него две жены и двое детей.

– Как жены вместе уживаются? Неужели никто не ревнует?

– Плохо. Все, кто говорит, что у жен нет ревности и они могут жить как сестры, нагло врут. Они готовы выдрать друг другу глаза при первой же возможности. Я бы не хотел иметь двух жен одновременно.

– А как же вы? У вас не возникало взять в жены еще девушку кроме нее?

– Точно нет. Я однолюб. Мне достаточно Лейлы.

– Если бы вы могли изменить первые дни пребывания Лейлы в вашем доме, чтобы это было?

– Не садил бы ее в холодную комнату. Не закрывал бы в подвале. Не позволял охране распускать руки. Черт, я делал только ошибки. Все можно было сделать по-другому, но слишком поздно. Она увидела меня в самом худшем свете, какой только мог быть. Еще и алабай Беслана ее напугал. Это было фиаско.

– Про Беслана что скажете? Вы отправили его выбивать долги.

– Он умен и очень сильный, хороший боец. Думаю, ему будет чего интересного рассказать тебе.

– В какой момент вы поняли, что Лейла вам нравится? Только честно. Я не верю в то, что до казни она совсем ваши чувства не задела.

– Лейла понравилась мне сразу. Внешне сначала, своем пониманием, отношением к ситуации. Позже я увидел, конечно, что она не готова ни к какой казни и никакого смирения у нее не было.

– Вам было ее жаль? Не врите.

– Мне не особо свойственно это чувство, но Лейла очень старалась. Мне было ее жаль, когда я закрыл ее в подвале. Также на казни было жаль, хоть я этого и не показал. Нельзя было показывать.

– Почему нельзя?

– Все бы сразу поняли, что я жалею девушку. Шамиль бы сам ее добил, а я не хотел этого. Тогда еще правда не была раскрыта.

– Вы сделали Лейле очень больно при всех. Поломали ее, порезали. Нельзя было как-то иначе? Полегче, что ли.

– Это был единственный вариант, чтобы никто Лейлу не тронул кроме меня. И единственный шанс чтобы она выжила. Да, я пошел на это, я знаю последствия, знаю ее страхи, но иногда чтобы выжить, приходится сделать больно тем, кто дорог.

– В какой момент вы поняли, что не сможете казнить Лейлу по-настоящему? Что хотите чтобы она жила?

– Не знаю точно. Еще до ее желаний, думаю, в момент, когда забрал ее из подвала. Я понял, что ее смерть ничего не изменит, это просто пустая жертва ни о чем, но давать заднюю было поздно. Мне было жаль ее. Лейла не заслуживала всего этого дерьма.

– Почему вы нарушили свое же слово не трогать Лейлу до казни? Вы регулярно его нарушали.

– Не мог устоять перед ней, она такая красивая. Меня тянуло к ней, точно к магниту.

– Вас называют “бетонным мэром”. Как думаете, за что вас полюбила Лейла?

– Не знаю, честно, но точно не за мою бороду.

Смеется.

– Если честно, я не знаю, за что она меня полюбила. Иначе как чудом это назвать нельзя.

– Стокгольмский синдром?

– Надеюсь нет. Однажды она сказала, что увидела меня настоящего. Я в это верю.

– А вы сами любить умеете?

– Отец блокировал любое проявление ласки в семье, расценивая его как слабость, нас выращивали как бойцов. С Лейлой только удалось немного отковырять этот панцирь. Она любить научила.

– Какого вам далось решение отказаться от поста мэра? Казалось, что это для вас важнее всего.

– До какого-то момента так и было, но после все изменилось. Когда я понял, что Лейла мне важнее всего. Когда понял, что ее жизнь дороже моих пустых амбиций. Отказаться от власти было не так трудно, как можно подумать. Я сильно устал, и только когда очутился на свободе у моря понял, насколько сильно это меня выматывало. Я жил как робот, не чувствовал радости. Ожил только с Лейлой, она меня пробудила, с ней дышать только начал.

– Каково вам жить обычной жизнью человека, который лишился власти? Как быстро вы адаптировались?

– Нормально, у меня остались счета, конечно, я не пришел к Лейле с пустыми карманами. У меня бизнес, сложнее было привыкнуть только к тому, что я сам вожу машину, сам езжу за продуктами, сам ремонтирую дом и больше не решаю глобальные вопросы города. Пришлось вспомнить молодость.

– Как быстро Лейла к вам привыкла? Были ли у вас свидания или вы сразу просто начали жить вместе, оставив прошлое в прошлом?

– Мы сразу начали жить вместе, но не сразу делили постель. Все было постепенно. Мы много говорили, много просто делали что-то вместе. Я не торопил ее, знал, что Лейле нужно время и давал его ей. Она пришла ко мне в спальню сама спустя месяц. Тогда все и случилось. Было непросто, отголоски страха и обиды бушевали в ней. Мне пришлось применить все свои ласки, опыт и нежность, на которые я только был способен.

– Фарах знает, что вы живы или это так и осталось секретом?

– Он долго не знал, мы с Крутым решили, что так будет лучше (ха, не дали ему и шанса бросить престол), но чуть позже он начал догадываться и я сам ему позвонил. Теперь он знает, успокоился.

– Что вы чувствовали, когда казнили Лейлу при всех?

– Дикую нестерпимую боль за нее.

– Что вы чувствовали, когда бросили Лейлу на горе и не знали, живая ли она?

– Мерзкий ужас и отвращение к себе.

– Боялись ли вы, что Крутой откажет вам в решении бросить пост мэра и не захочет помогать с фальшивыми похоронами?

– Нет, я достаточно помогал Крутому, он был мне здорово обязан. К тому же, я выполнил все условия нашей сделки. Возможно, случись это на несколько лет раньше, Савелий бы не отпустил меня, но он сам уже прошел довольно многое и чисто по-мужски понял мое желание отойти от дел.

– Что думаете на счет Чезаре? Они все же враги или помощники?

– Не то и не другое. Лучше, если они больше приезжать не будут, нам и без них весело. Чезаре слишком высокого полета птица. Мы не можем против них выступать. Мы можем только не привлекать их внимание. Брандо уже знает.

– Что думаете про будущее города? Насколько долго Фарах пробудет мэром, как долго Крутой сможет удержать власть?

– Будущее все время меняется. Фарах, скорее всего, не сможет долго удержать этот пост, а дальше поживем, увидим.

– Вы не хотели бы вернуться на пост мэра?

– Точно нет. Я сделал для города все что мог. Теперь мое время.

– Когда вы поняли, что Лейла вас простила?

– Когда там у моря она не нажала на курок, хотя могла.

– Как выглядит ваша жизнь сегодня?

– Как у обычной семьи. Лейла закончила университет и сейчас в декрете. Я занимаюсь бизнесом, мы возим нашу дочь в садик и на кружки, гуляем у моря, я купил виноградники. Делаю вино.

– Звучит как-то идеально.

– Нет, я точно далек от идеальности.

– Какого вам стать отцом впервые? А Лейле быть мамой?

– Порой сложнее, чем было быть мэром, тогда я хотя бы спать иногда мог. С появлением дочери появились и ночные смены, Улыбается коротко. – Но наша дочь чудо. Не иначе. Я долго думал что бесплоден, но оказалось, что нет. Первый долгожданный ребенок. Я очень ей рад. И рад, что она унаследовала больше от Лейлы, чем от меня.

– Если бы была возможность как-то помочь Лейле, чтобы вы сделали?

– Забрал бы ее боль.

– Сыграла ли хоть какую-то роль необычная внешность Лейлы?

– Разве что только первое впечатление. Дальше я копал глубже.

– За что вы полюбили Лейлу?

– За доброту.

– Когда поняли, что полюбили?

– Когда не знал, выживет ли она после казни.

– С отцом общаетесь?

– Нет, мне достаточно его благословения.

– Изменила ли вас Лейла?

– Я уже не в том возрасте чтобы меняться. Скорее, она меня разбудила и сделала живым. Разбила мое бетонное сердце, если хотите.

– Как думаете, есть ли кто-то более жестокий, чем вы в нашем городе или вне его?

– Точно есть, но знать о нем вам рано.

– Ладно, последний вопрос: боится ли вас Лейла сейчас?

– Уже нет, хотя я переживал долго за это, но мы смогли прийти к прощению.

– Спасибо за интервью, Гафар. С вами было интересно иметь дело.

– Спасибо за приглашение.

Гафар поднялся, мы пожали руки и он сразу поехал к Лейле и их дочери

Конец