Глава 18

Тая

Максим организовал мне незатейливый ужин, постарался, готовя для меня мудреный коктейль, развлекал легким разговором ни о чем. Не удивлюсь, если возьмет и начнет жонглировать апельсинами. Я бы улыбнулась глупым мыслям, да только во рту скопилась горечь, и казалось, губы неспособны на такое простое действие.

На душе было паршиво. Я чувствовала себя воровкой, преступницей. Сижу тут с чужим мужчиной, наслаждаюсь его обществом и безумно не хочу, чтобы он уходил. А он, кажется, совершенно не ощущает неловкости, сковавшей мои члены и заклеившей рот невидимым скотчем.

В его руке бокал коньяка, который он хозяйским жестом выудил из недр холодильника. Большие сильные руки, обнаженные до локтя, с красивыми длинными пальцами. В открытом вороте черной рубашки виднеется загорелая кожа, вызывающая желание подойти и прикоснуться к жестким на вид волоскам.

Сжав ладонь в кулак, я усилием воли продолжила увлеченно поглощать пищу, стараясь перенести на нее всё свое внимание, лишь бы не пялиться на устроившегося рядом мужчину, лишь бы не смотреть на него и не дать понять, какая внутренняя борьба одолевает меня.

Но Суворов не из тех, кого легко проведешь холодным отстраненным видом. И он, естественно, заметил мою зажатость, интерпретировав по-своему, и протянул руку к моей, аккуратно дотрагиваясь горячими пальцами до стиснутой на вилке ладони.

— Если я заставляю тебя так сильно нервничать, я уйду, — проговорил он тихо и проникновенно, глядя на меня своими штормовыми глазами, по радужке которых расходились океаны эмоций.

— Не надо. Ты… Наверное, ты прав. Нам стоит привыкать к присутствию друг друга, чтобы вести себя адекватно на общих встречах. Будет глупо дергаться каждый раз рядом с тобой.

Мне нужно было отдернуть руку, но, ввиду сказанных слов, это выглядело бы глупым. Насколько близко должны общаться названные брат и сестра, чтобы держаться в рамках приличий и не вызывать подозрений? Должна ли я проводить время с его женой, ходить с ней по магазинам и вместе нянчиться с детьми?

В моем случае речь идет о гипотетическом ребенке, но у Максима с Илоной в самом деле он скоро появится… Появится, если я вмешаюсь.

— Ты не будешь дергаться, обещаю. Я докажу тебе, что меня не стоит бояться. Да и вообще, сложно представить, что жена избегает собственного мужа, — сказал он с улыбкой после небольшой паузы.

Он снова шутил, играючи отбрасывая мои страхи, как ненужную шелуху, и так запросто рассуждал о будущем, в которым мы женаты.

В самом деле? Женаты? У меня даже не нашлось слов, чтобы среагировать на эту шутку. И обидеться тоже не получалось, потому что, по сути, Максим своей ненавязчивой веселостью разбавлял мою непоколебимую серьезность. И за это я была ему благодарна.

— Думаешь, это смешно? — вскинула я бровь, пригубив коктейль. Вкусно, пикантно, опасно. Обманчиво сладко, но ударяет в голову. Прямо как Суворов.

— Для меня — нисколько, — решительно мотнул он головой. — А для тебя?

— Но Илона… — попробовала я напомнить об очевидном, но Максим не позволил.

— Хватит о ней, Тая, — попросил мягко, но настойчиво. — Никак не можешь успокоиться.

— А должна? Хочешь диктовать мне, как думать и чувствовать?

— Нет… Не на так поняла, милая. Я никогда не буду давить на тебя.

— Не разбрасывайся пустыми обещаниями, Максим.

— Но они для меня не пустые. А вообще, ты права. Не буду обещать — буду делать.

И на этих загадочных словах он замолчал, осушив свой бокал, а потом подал мне руку.

— Ну что, вернемся на праздник?

— Пожалуй, — согласилась я с заминкой, ловя себя на робкой мысли о том, что наше уединение было слишком коротким. Представить такие уютные вечера на кухне с ним, а потом горячие ночи в постели было легко, но так опасно.

Мысленно отругав себя за то, что поддаюсь шарму этого мужчины в очередной раз, я последовала за ним на праздник. Большая часть гостей была мне незнакома, но я видела, что Николай Дмитриевич искренне рад видеть всех своих друзей, даже несмотря на то, что ни один из них не был готов приехать на юбилей к нему в Италию.

Я не могла назвать отчима злопамятным человеком. В отличие от моей мамы, он легко отпускал обиды и не любил зацикливаться на негативе. Мне еще не приходилось видеть таких шумных застолий, да и вообще праздников, когда в одном помещении собралось столько народу, что приходится потрудиться, чтобы найти кого-то конкретного.

Максим исчез из виду, затерявшись среди гостей, и я вздохнула с облегчением, почувствовав, однако, и долю грусти вперемешку с ревностью. Не имела права ее испытывать, но и отрицать, что она отправила кровь почище любого яда, не было смысла.

Чтобы отвлечься от тяжелых дум, я решила предвосхитить еще одну проблему. Плотно пообщавшись с психологом долгое время, я поняла, что у каждого страха есть подоплека, у каждого навязчивого состояния — причина. Надо признать, беспокойство мамы об юбилее отца переходило всякие границы.

Слишком она переживала из-за мелочей, на которые другие люди и внимания не обратили бы. Но, чувствуя тревогу и ответственность за мамино душевное равновесие, я знала, что успокаивать ее придется мне, как и убеждать в том, что блюда удались на славу.

И хотя кусок не особенно лез в горло, я нашла свободное местечко без шумных соседей рядом и поставила перед собой большое блюдо, а потом устроила из него подобие кулинарного натюрморта, выложив цветные кружочки разнообразной снеди. Пробуя одно блюдо за другим, я запоминала вкусы и названия, придумывая хвалебные эпитеты, чтобы потом озвучить маме, убеждая, что всё, что она приготовила, чуть ли не шедевр кулинарного искусства.

Но лучше так, чем теряться, когда она устроит истерику, и беспредметно рассуждать о том, что было представлено на столе.

За этим нехитрым занятием меня застал человек, встречи с которым хотелось избежать любой ценой. Александр подсел ко мне так тихо, что я не услышала, а ощутила его присутствие, постаравшись не вздрогнуть, чтобы не показать своего страха.

Вкрадчивым шепотом он поинтересовался:

— Чем занимаешься?

— Кажется, это очевидно, — ответила я равнодушным тоном, натянуто улыбаясь, чтобы со стороны казаться приветливой.

— Ковыряешься в тарелке. Так это называется, — строго и назидательно дал оценку моим действиям мужчина, брезгливо морщась. — Так мои дочки делали, вытаскивая из супа вареный лук. Но я быстро пресек…

— Представляю ваши методы… — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимает голову неприязнь к этому человеку.

— А что тебе не нравится в моих методах? — как будто бы искренне удивился он, и мне пришлось взглянуть в стальные глаза.

— Вы серьезно?

— Да. Серьезно. Давно пора было поговорить. Я и пытался, но вот только ты вошкалась с этим щенком, тогда как я с таким трудом вытащил тебя из его лап.

— Щенком? — удивилась я. — Максим, похоже, не в курсе, как вы к нему относитесь, — покачала я головой, поражаясь злости в голосе Александра.

— А как я к нему отношусь? Мальчишка признал свою вину и приполз к отцу, поджав хвост, — пожав плечами, как будто говорит о чем-то незначительном, Александр чинно взял в руку канапе с красной икрой и медленно положил себе в рот, начав размеренно жевать.

Я представила, как он точно так же спокойно и хладнокровно планирует, как будет распоряжаться чужими жизнями и без малейших сомнений и тем более сожалений перемалывает людей, как этот несчастный кусок булки. Представила и сглотнула, ощущая липкое омерзение на коже и озноб от страха.

Перед глазами метались образы… Я на снегу, обнаженная, дрожащая, мужчины вокруг, дикое желание покончить со всем этим, направив на себя дуло…

— Надеюсь, теперь-то вы довольны? — скупо отмеривая слова, спросила я, заглядывая в жуткие тоннели глаз собеседника.

— Более чем. Но есть кое-что. И мне это не нравится.

— Даже так?

— Да. Даже так. Во-первых, девочка, Максим не знает о моей причастности к пожару. Пусть остается в неведении.

— Я догадалась, что он не в курсе. Но разве справедливо, что он будет считать отца виноватым в таком страшном наказании для него? — поразилась я.

— А что здесь такого? Он полтора года считал отца виноватым, но тем не менее приехал сюда просить прощения. Ни к чему теперь ему знать правду. Это ничего не изменит. Он принял тот факт, что отец отомстил ему за тебя. Правда, я хотел несколько другого. Чтобы Максим считал тебя пленницей покупателя аукциона. Но потом отказался от этой идеи, решив, что парень достаточно наказан, и через нужных людей ему дали понять, чтобы перестал рыть носом землю в поисках тебя, и что ты с матерью в безопасности.

— Так вот как… — задумчиво прошептала я, воспринимая новую для себя информацию.

— Да, так. Я просьбу друга выполнил, остальное — не мое дело. Кроме одного. Что же ты, девочка, снова якшаешься с ним? Мало было одного раза? — обвиняющим тоном укорил он меня, покачивая головой с жестким седым ежиком волос.

— Вообще-то, это не ваше дело. Но я отвечу. Один раз. И больше повторять не буду, — произнесла я твердым непререкаемым тоном, поражаясь собственной способности дать отпор этому мужчине. — Мы с Максимом ведем себя как цивилизованные люди, не устраивая разборки на людях. Ради нашей общей семьи. И я очень надеюсь, что вы не будете вмешиваться и что-то корректировать с помощью своих методов.

— Смотрю, тебе не очень понравилось, как я за тебя отомстил мальчишке! — недовольно заключил Александр, делая вывод из моих слов.

— Я вас об этом не просила. Вы заставили меня стоять и смотреть, как он бросается в огонь! Заставили меня раздеться при посторонних и думать, что меня похитили! Всего этого можно было избежать. Признайтесь, что получаете удовольствие, мучая людей. Ваши родные знают, что вы из себя представляете?

Весь этот разговор мы вели, едва шевеля губами, чтобы рядом сидящие люди не догадались, насколько серьезные вещи здесь обсуждаются. Но я не сомневалась, что эмоции выдавали меня, и чувствовала, как дрожу и краснею от возмущения. Александр же оставался спокойным и безэмоциональным, как камень. И я очень надеялась, что никогда не окажусь той, кто встанет у него на пути.

— Полегче, девочка, — проскрежетал он своим жутким надтреснутым голосом, обдавая меня холодным взглядом. — Такая горячность до добра не доведет. Никого я не мучил, а вершил справедливость доступными мне средствами. Впрочем, если ты не испытываешь благодарности, то разговаривать нам не о чем. Я просто хотел тебя предупредить, чтобы ты сохраняла бдительность, общаясь с Максимом. А я, так уж и быть, окажу тебе помощь — буду зорко за ним следить, чтобы не навредил тебе.

— Не надо, я сама… — попробовала я протестовать, но он оставил последнее слово за собой, резко поднявшись с места и не прощаясь покинув меня. Подумать о произошедшем не вышло, так как ко мне бодрым шагом подскочил Тони, о котором я, признаться, и позабыла за последние несколько часов.

Он явно не скучал, находясь в обществе вновь приобретенных поклонниц. Поэтому я не испытывала никакой вины, а поскольку не считала себя его официальной девушкой, то и не переживала, что представляю его в невыгодном свете, не держась постоянно за ручку.

— Мичина! Прости, что так надолго тебя покинул! — воскликнул мой взбалмошный итальянец, взмахивая руками, и пылко поинтересовался: — Кто этот старик? Что он хотел от тебя?

— Не переживай, Тони, я не скучала. Этот старик — просто друг Николая Дмитриевича. Просто поболтали о том о сем…

— Хорошо, — кивнул он, усаживаясь рядом. — А что ты затеяла? Будто создаешь какой-то эскиз. Новая идея? — засыпал он меня вопросами, хватая в руки блюдо с остатками еды. — Похоже на лесную поляну с идущей по ней Красной Шапочкой.

— Тони, — заулыбалась я, пытаясь среди рукколы и кусочков помидор рассмотреть маленькую девочку с корзиной пирожков. — У тебя богатая фантазия. Это всего лишь обычные овощи.

— А я решил, что ты прямо здесь принялась за новую коллекцию, — немного приуныл Тони, в жесте отчаяния растрепав свои кудри пальцами.

— Я как-то говорила тебе, что не планирую создавать новые коллекции и вообще связывать себя с миром моды, — мягко напомнила я позабытый им факт. Или намеренно игнорируемый.

— Уверен, ты передумаешь!

Уже второй мужчина за вечер давал мне какие-то обещания, твердо уверенный, что знает, как я распоряжусь своим будущим. И мне стало это порядком надоедать. Еще и Александр, пытающийся давать мне какие-то нелепые указания, как общаться с Максимом! Всё это неимоверно раздражало, а беспокойство за маму также не добавляло радости.

— А давай лучше потанцуем, — предложила я Тони, чтобы покончить на сегодня с разговорами, и он, согласно кивнув, поднялся с места, галантно подал мне руку и повел на танцпол, на котором медленно кружились пары под современный хит.

Я так устала, что буквально повисла на своем партнере, совершенно не вкладывая в наши танцевальные объятия никакого подтекста, но, почувствовав на себе тяжелый взгляд, обернулась и увидела впившиеся в меня глаза Суворова, грозно обещающие возмездие.

Он стоял, опираясь на стол, и цедил бокал, поблескивая яростным взглядом, будто сбежала от него к другому и изменяю прямо на глазах. Казалось, еще минута, и сорвется с места, разорвет наши с Тони объятия и накостыляет ему. Какая-то другая девушка, может быть, и радовалась бы, подерись из-за нее мужчины.

Но лично я не видела ничего хорошего в таком развитии событий, поэтому деликатно прервала танец под предлогом усталости и снова села за стол. Суворов, скользнув по мне удовлетворенным взглядом, покинул свою позицию и уселся рядом с отцом и братом, довольно похлопывающим его по плечам и спине.

Картина, демонстрирующая заново укрепившиеся родственные узы, порадовала глаз, и я снова вспомнила о маме, решив найти ее. Вопреки моим ожиданиям, мама вовсе не билась в истерике, а веселилась в компании нескольких женщин своего возраста, делясь историями своего итальянского быта.

Подойдя поближе, я в которой раз слушала рассказы о собранном мамой кружке по интересам, выступлениям по воскресеньям в церковном хоре, кулинарных поединках и прочих мероприятиях, которыми были полны мамины будни.

К сожалению для нее, ей придется довольствоваться одними только воспоминаниями, потому что Николай Дмитриевич явно не горел желанием вернуться в Италию, а был решительно настроен остаться на родине.

Убедившись, что мама в порядке, я глянула на часы. Стрелки приближались к одиннадцати вечера, но гости и не думали расходиться. Курсируя с улицы и обратно, они развлекались вовсю, предвкушая еще сутки отдыха на природе.

— А теперь салют! — провозгласил Николай Дмитриевич, поднявшийся со своего места, и толпа хлынула во двор, освещенный гирляндами.

Вскоре небо запылало разноцветными вспышками, окрестности огласились радостными возгласами, и ощущение праздника накрыло всех с головой. Салют завершился, но праздник только набирал обороты. Не желая расставаться со свежестью осенней прохлады, гости устроили шумные танцы, вызвав недовольство соседей. Но, когда те поняли, кто отмечает день рождения, присоединись к общему веселью.

Ну а мне нужно было найти в себе силы пообщаться по душам с Илоной. Но я не представляла, как смогу остаться с ней наедине, пока не увидела, как она вместе с другими женщинами собирается на смену мужчинам в баню. Процессия в простынях, весьма похожая на римский сенат, горланя песни, переместилась в сторону беседки с жарящимися на мангале шашлыками, а я, качая головой, отправилась вслед за Илоной.

В большой, крепко натопленной бане, борясь со скромностью, разделась и завернулась в простыню, нырнув в жаркое помещение парилки. Испарина мигом образовалась на теле, даря приятную расслабленность, но я пришла сюда не за этим. Дождавшись, пока мы с девушкой Максима останемся наедине, я воспользовалась случаем и попросила ее уделить мне пару минут.

— Только давай ты спустишься пониже, здесь не так жарко, — попросила я ее, беспокоясь о том, что высокая температура повредит ребенку. Что-то я слышала об этом, но не была уверена, что правильно запомнила. Ведь тема деторождения казалась такой далекой, и я не уделяла ей почти никакого внимания.

— Мне и здесь неплохо, — фыркнула Илона, откидывая назад прилипшие к бледной коже волосы. Я со странной завистью мазнула по ним взглядом, вспоминая свои длинные локоны.

— Хорошо, — кивнула, понимая, что не могу заставить ее спуститься, а потом судорожно стала подбирать слова: — Илона, ты сейчас только не нервничай… Мне этот разговор непросто дается… Я…

— Когда просят не нервничать, сразу же начинаешь еще больше нервничать! — нахмурилась она, привставая на локтях и уставившись на меня. Короткое полотенце, накинутое на голое тело, начало сползать. Смущенно отведя глаза, я продолжила:

— Я кое-что услышала, непредназначенное для моих ушей. Тем не менее не могу игнорировать то, что услышала. Я правда не хотела подслушивать, это вышло совершенно случайно…

— О чем ты? Я не понимаю.

— Я знаю, что ты беременна! — выпалила я, рассердившись на себя за то, что так долго мямлю, топчась на предисловии.

Резко сев и скинув ноги с полка, совершенно не обращая внимания на упавшее полотенце. Мы обе уставились на ее плоский живот, словно это могло придать смысл нашему разговору. Илона инстинктивным жестом вскинула ладонь и накрыла его, прищурившись глядя на меня.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она воинственно, явно разозленная признанием.

— Я слышала не только новость о беременности, но и об аборте.

— И? Что дальше? Тебе какое дело? — не скрывая грубости, шипела она, будто уличенная в чем-то постыдном, но не желающая этого признавать.

— Я переживаю… за малыша… — неловко выдавливала я фразы, не зная, как обосновать свои намерения.

— Это мне решать, что будет с малышом. И я не собираюсь перед тобой оправдываться за свои решения. С чего ты вдруг решила поговорить со мной об этом? На правах будущей родственницы, что ли?

— Да, конечно, — уцепилась я за ниточку, подсказанную Илоной. — Не хочу, чтобы ты потом пожалела о своем опрометчивом поступке.

— Ты вообще чем по жизни занимаешься, Тая? — спросила она спокойным голосом, вроде как убедившись, что я не нападаю и не обвиняю, а желаю только добра. Вопрос был явно риторическим, поэтому я молчала, ожидая продолжения: — Можешь ли ты понять, как важен в профессии момент? Упустишь его — и, фьють, пролетела, как фанера над Парижем. Я достойна большего, чем менять подгузники и варить каши. Я иду к своей мечте, и меня ничто не остановит.

— А как же отец ребенка? — с громко бьющимся сердцем спросила я, совершенно не удивляясь намерениям Илоны, но всё же надеясь переубедить ее.

— А что отец?

— Ну, он тоже имеет право решать.

— С какой это стати? — фыркнула она, спрыгивая с полки и принимаясь за мытье. — Мое тело — мне и решать.

— Я не согласна…

— И что дальше?

— А если бы он узнал?

— Хочешь рассказать ему?! — уставилась она на меня, застыв на месте.

— Ради спасения ребенка, если ты не хочешь признаться сама…

— Так! Это кто тут у нас такая святоша? — язвительно рассмеялась она, упирая руки в боки. — Откуда ты взялась такая на мою голову? Родственница, значит. Вот только попробуй заикнуться Максиму, и пожалеешь, что на свет родилась!

— Признайся сама. Скажи честно, что не хочешь пока детей.

— Ты дура, а? Кто такое мужику говорит? Ты с какого дуба рухнула? Еще начни мне тут про душу ребенка втирать.

— Кажется, конструктивного диалога у нас не выходит, — тяжело вздохнула я, признавая поражение, и поднялась с места.

— Давай, давай, выметайся! Святоша! Я тебя предупреждаю на полном серьезе: скажешь ему — и ты труп!