Эпилог

Дин

Три года спустя

– Чувак, какого черта творит твой сын?

– Это не мой сын.

– Нет, черт побери, это он. – Трент подносит бутылку пива к губам и делает медленный глоток. – На нем гребаная разноцветная куртка. Это точно Найт.

Мне приходится прищуриться, потому что даже в сентябре в Тодос-Сантосе чертовски ярко светит солнце, и конечно же это мой сын. Мой четырехлетний малыш… А что он творит? Трудно разглядеть, но, зная Найта, вряд ли это что-то хорошее, и, скорее всего, придется вновь отправить его в угол. Этот парень видел больше стен, чем создатели фресок.

Он моя копия, только на стероидах. А за его невинной улыбкой скрывалось развязное поведение и любовь к проделкам.

– Кажется, он только что нарисовал гигантский член на лбу дочери Джейми, – встревает в разговор Вишес, уставившись на свой стакан с виски, словно в нем содержатся ответы на все тайны жизни.

Я делаю глоток воды. Последние три года я пил только ее. Но не собираюсь вас уверять, что стал примерным христианином, как Дональд Уиттакер. Мне чертовски хочется выпить. Вот только трезвый образ жизни – это жертва, на которую мне пришлось пойти ради своей семьи.

Вишес толкает Джейми локтем и указывает подбородком на Найта и Дарью.

– Как по мне, так это желание заявить свою собственность с ранних лет. Твоя дочь влипла. Лучше приглядывай за парнем.

– Они просто дети, придурок. И играют.

– Играют, – протяжно произносит Вишес. – Если мне не изменяет память, ты играл в подобные игры с Мэл. Но только с настоящим членом, и оставляя отметки не на лбу.

Закончив свою речь, Вишес тут же получает удар по руке. Я кручу обручальное кольцо на пальце и смотрю, как наши дети носятся вокруг под яркими солнечными лучами.

– Найт! – зову я сына.

Он тут же поднимает взгляд на меня, сжимая в маленьком кулаке маркер.

О, черт.

Похоже, это не обычный маркер. А перманентный.

– Подойди сюда, пожалуйста. – Я киваю на место, где стоим мы с Джейми, Вишесом и Трентом. Луна в черной майке, черных джинсах и черных кроссовках крепко обхватывает ногу отца, словно это ее якорь. Ее серо-зеленые широко открытые глаза изучающе смотрят по сторонам.

Найт спешит к нам, чрезмерно размахивая руками. Сегодня мы празднуем его четвертый день рождения, и здесь собрались все его друзья из садика. Трент переворачивает стейки и котлеты для гамбургеров, у гигантского бассейна расположились киоск с хот-догами, клоун, фокусник и автомат с сахарной ватой. Только лучшее для моего сына.

Знаю, знаю, я субъективен и бла-бла-бла. Но клянусь, этот ребенок – нечто особенное. Мы с женой поняли это в ту же секунду, как увидели его.

«Он родился восемнадцатого августа», – заявила три года назад женщина из агентства по усыновлению, положив его фотографию на стол.

Мы приехали к ней сразу после быстрой свадьбы в Вегасе. Мы с женой переглянулись непроницаемыми взглядами, а затем дружно расхохотались. Ведь именно восемнадцатого августа мы отправились на свидание, на котором впервые переспали. У судьбы такое извращенное чувство юмора.

Найт очень походит на меня, хотя он мне и не родной. Но у него пепельно-каштановые волосы и нефритово-зеленые глаза. А еще он в два раза выше своих ровесников. Ну, кроме Вона, сына Вишеса и Эмилии.

Найт (моя лучшая половинка назвала его так, потому что он пришел спасти нас) останавливается передо мной, ожидая неизбежного наказания в духе испанской инквизиции.

– Что ты делал с Дарьей? – спрашиваю я, присев перед ним, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Дарья на два года старше Найта. И она должна командовать им, а не наоборот. Но, думаю, это у нас в крови – воспитывать маленьких хулиганов, альфа-самцов и девчушек, которые отбиваются от них, пока не поддадутся их очарованию.

– Рисовал ей татуировку, – спокойно отвечает мне ребенок. Найт смотрит мне прямо в глаза, а на его лице так и читается: «Ну и что ты будешь с этим делать?»

– Ты рисовал у нее на лбу, – замечаю я. – Зачем?

– Она попросила сделать ей татуировку.

Боже. Больше не буду смотреть с ним передачу «Мастер тату», пока его мама не видит.

– А что именно ты вытатуировал… нарисовал у нее на лбу?

Не говори «член». Не говори «член». Не говори «член».

– Космический корабль, – отвечает Найт.

Обернувшись, он зовет Дарью, и та тут же устремляется к нам. Найт начинает объяснять свою задумку, пока его палец скользит по рисунку на ее лбу.

– Это внешний резервуар, – он указывает на головку члена – а я упоминал, что мой ребенок хочет стать космонавтом и любит космос так же сильно, как я? – а это орбитальный аппарат, – добавляет Найт, указывая на яйца.

– А что стреляет из внешнего резервуара? – звучит напряженный голос Джейми.

Сдерживая смех, я жду, пока ответит Найт. Его глаза расширяются.

– Пули, конечно. Много-много пуль.

Слава богу, он не сказал «сперма».

Я обхватил ладонью мягкую, румяную щеку сына.

– Послушай меня внимательно, Найт, хорошо? Ты не должен рисовать на теле другого человека. Никогда. Особенно космические корабли.

Джейми – мой друг. Но я не знаю, как отреагировал бы, если какой-то чувак постучал в мою дверь и начал жаловаться, что мой сын рисует члены на его дочери.

– Ладно, – кивает он. – Никаких космических кораблей.

– И любых других татуировок другим детям. Точка. А теперь почему бы тебе не пойти поиграть с Воном?

– Я его ненавижу, – как ни в чем не бывало отвечает Найт.

Наши дети явно пошли по стопам своих отцов. Я взъерошиваю ему волосы и целую в макушку.

– Тогда иди проверь маму, приятель.

– Хорошо, папочка.

– И отдай мне маркер.

Дарья внимательно смотрит на своего отца, пока Джейми притягивает ее к себе и обнимает.

– Детка, можешь кое-что пообещать папочке?

– Да.

– Никогда в жизни больше не смотри, не разговаривай и не играй с Найтом.

Дарья закатывает глаза и уходит к автомату с сахарной ватой, за которым стоит моя мама Хелен.

А мы с Джейми и Вишесом начинаем смеяться.

Трент же просто качает головой, переворачивая котлеты для гамбургеров с пивом в руке.

– Кто, черт побери, все эти люди? Я и половины из них не знаю. – Я показываю бутылкой с водой на толпу.

Теперь, когда мы все вернулись в Тодос-Сантос – жизнь вдали друг от друга оказалась подобна смерти, что мы осознали после случая с Рози, – и поселились в одном районе, встречаемся каждый день.

– Вы пригласили большинство наших сотрудников. – Джейми пожимает плечами.

– Серьезно? – почесав затылок, спрашиваю я.

– Это сделала твоя жена, – поправляет Вик. – Эм сказала ей, что нужно налаживать связи и прочее дерьмо. О, посмотрите-ка. Наш новый партнер пришел поздороваться. – Он кивает в сторону мужчины, которого я действительно знаю.

Его лицо постоянно украшает первую полосу The Wall Street Journal. Джордан Ван Дер Зи. Примерно шестидесяти-семидесяти лет. А выглядит как постаревший Путин. Он купил пятьдесят процентов наших акций два года назад, а остальные акции мы разделили между собой.

Эта многомиллионная сделка принесла нам больше денег, чем мы сможем потратить за десять жизней, но лишила некоторой власти в финансовых кругах. Зато теперь у нас оставалось время на наши семьи. И общение друг с другом. Ван Дер Зи отправил своих людей в Чикаго, Лондон и Нью-Йорк, но это никого из нас не расстроило, потому что, подписав эту сделку, мы сохранили свои души. А у Сью теперь появился новый человек, к которому она могла обращаться мистер Как-вас-там.

– Расистский ублюдок, – бормочет Трент в бутылку с пивом.

Мы дружно поворачиваемся в его сторону. Он не ругается при Луне. Но иногда мы забываем, что она рядом. Трент тут же опускает взгляд и, поцеловав дочь в щеку, шепчет:

– Прости. Папа сказал плохое слово. Этого больше не повторится.

Она не кивает. Не отвечает. А просто смотрит на него с безразличным видом.

– Что случилось? – спрашивает Вишес, пытаясь увести разговор в безопасное русло.

Глаза Трента вспыхивают, словно у него в голове всплывает воспоминание о том, почему он так называет Ван Дер Зи.

– Мужик – расист. И мы с ним столкнулись на этой почве. Сказать, что он мне не нравится, стало бы преуменьшением гре… – его взгляд устремляется к Луне, и он поправляется: – целого века.

– Ну никто из нас не станет покупать ему пиво… или сливочную помадку, если уж на то пошло. Но, может, он повел себя как ка-ка только потому, что он ка-ка. Это, так сказать, его фишка, – предполагаю я, воздерживаясь от слов «маленькое дерьмо». – Он со своим ребенком?

Я чертовски надеюсь, что так и есть, ведь в ином случае Ван Дер Зи оказался Сладким папочкой. Или даже Сладким дедушкой. Трудно не заметит девушку рядом с ним, потому что он не отпускает ее от себя. Буквально. Он крепко сжимает ее тонкую руку и практически выплевывает каждое слово, обращаясь к ней. Меня не привлекают настолько молодые девушки, поэтому мне трудно оценить ее внешность. Ей лет восемнадцать или девятнадцать. У нее прозрачно-белая кожа, длинные волосы цвета солнца, два кольца в носу и татуировка на животе, которую она, судя по всему, скрывает от отца, потому что постоянно одергивает рубашку. И не маленькая к тому же.

– Эди Ван Дер Зи, – подтверждает мою догадку Вишес. – Бедный ребенок.

Джейми смеется.

– «Бедный» это не про нее. И поскольку у нее довольно привлекательная внешность, уверен, она просто старается отвадить от себя гарем из придурков, с которыми мы работаем.

Мы хмуро косимся на Джейми.

– Эди выглядит не старше двенадцати, – с ужасом в голосе парирует Трент.

Прошло три года с тех пор, как сбежала Вэл. И он даже не пытался вернуть себе трон «Короля свиданий на одну ночь». Казалось, он вообще не проявлял никакого интереса к противоположному полу. Словно его кровь стала голубой или что-то подобное.

– Ей не двенадцать, – спокойно отвечает Джейми. – Она выглядит на двадцать. Может, двадцать два. Уже может встречаться с парнями, но все равно табу. Смертельно опасная комбинация. И это моя слабость.

– Ей восемнадцать, – избавляет Вишес Джейми от страданий, выражая голосом свое неодобрение. – Ее отец недавно купил ей мою старую машину как подарок на день рождения. Джордан считает, что нужно показать Эди, что деньги не растут на деревьях и все в таком духе. Веселый парень. Но, черт побери, что с тобой не так? – Теперь пришла его очередь бить Джейми по руке. – Ты западаешь либо на старых, либо на молодых. Неужто тебя не привлекают те, что посередине?

– Пошел ты, моя жена не старая.

– Твоя жена не старая, но она здесь, – напоминает Трент, и мы все переводим взгляд на беременную Мэл. – Поэтому тебе стоит перестать пускать слюни на подростка. И перестать ругаться при моем ребенке.

– Черт, прости, Луна, – говорит Вишес.

Джейми начинает смеяться. А я качаю головой. Наши дети станут ругаться как сапожники еще до того, как им исполнится десять.

– Она выглядит не старше шестнадцати, – вставляет свои пять центов в разговор Трент.

Но все же его взгляд не отрывается от дочери Ван Дер Зи. Но я не могу определиться, как к этому относиться. С одной стороны, это хороший знак, ведь ему действительно кто-то понравился. С другой – ему явно приглянулся не тот человек. Но такова наша судьба, я думаю.

– Шестнадцать, да? Так вот почему ты так пялишься на нее? – ухмыляюсь я.

Нахмурившись, Трент отводит взгляд и перекладывает котлету для гамбургера на булочку, после чего смазывает ее кетчупом и передает дочери.

– Мы обсуждали ее, поэтому я высказал свое мнение.

– Высказал свое мнение или представил, в какой позиции хотел бы оказаться с ней? – начинаю я, но Джейми встревает в разговор.

– С каждой секундой наш разговор звучит все более жутко. Лучше сделай мне такой же, – просит он, указав на гамбургер Луны.

К нам подходит папа с красным стаканчиком пунша без единой капли алкоголя. Все поприветствовали его хлопком по спине. А я даже не дернулся. Но когда он подошел ко мне, чтобы обнять, я раскрыл руки и впустил его. В свои объятия, свое сердце и свою жизнь.

Черт. Я говорю, как девчонка, но это правда.

Три года назад я провел полтора месяца в больнице, ухаживая за своей умирающей девушкой.

Три года назад она вернулась ко мне.

Три года назад, в одну из ночей, когда казалось, что она умрет, я проснулся от гула больничных аппаратов, держа руку на ее сердце, как делал постоянно – потому что не доверял ни одному гребаному аппарату так, как бьющемуся органу в ее груди – и понял, что ее кожа теплая. Моя Рахиль вернулась ко мне. Мне потребовалось четырнадцать лет, чтобы, как Иаков, заполучить сестру, о которой мечтал.

Я люблю своих друзей, но они этого не понимают. Не понимают меня. Что мне приходилось торопиться жить. Вот почему мы с Рози сбежали через четыре дня после ее выписки из больницы. Вот почему я не стал таить обиду на маму и папу. Вот почему я наконец-то избавился от дерьмовых привычек и наполнил жизнь сантиментами, даже если это пробивало брешь в моей броне дерзкого ублюдка.

– Найт пытается разжечь костер у фонтана, используя два камня, – предупреждает папа, кивая в дальний угол сада. А затем добавляет: – И Вон ему помогает.

Вишес ухмыляется.

– А ты говорил, что наши деть ненавидят друг друга. – Он слегка пихает меня плечом. – Уверен, так и есть, если дело не доходит до совместных разрушений.

– Сколько, говоришь, ей лет? – задумчиво произносит Трент.

– Восемнадцать, – отвечает Вишес. – А тебе тридцать три, если вдруг ты забыл.

– Я прекрасно знаю это, придурок.

– Тогда перестань пялиться на ее тело, ублюдок.

– Следите за языком, мальчики, – говорит папа, все еще поучая нас, хотя нам уже по тридцать три года.

Трент отводит взгляд и впервые за много лет на его лице появляется искренняя улыбка, пока он гладит Луну по голове, которая продолжает есть свой гамбургер. Интересно, поняла ли она что-то из нашего разговора, а если да, то что именно. Ее врач утверждает, что с ней все в порядке, а ее психологическое развитие не уступает детям ее возраста.

Но она ничего не говорит. Никому. Вообще. Постоянно молчит.

– Пойду удостоверюсь, что они не сожгут мой дом.

Я указываю подбородком на фонтан, рядом с которым стоят скамейки из белого камня. Мы сидим на них каждую ночь, когда смотрим на звезды. А потом я говорю Рози, что люблю ее и что она моя единственная и всегда ей будет, и неважно, когда ей придется покинуть меня. И это правда. Если завтра легкие Рози разрушатся. С ними разрушится и мое сердце. И я не стану утруждать себя тем, чтобы собрать его снова. Я останусь со своим сыном – сыновьями – и стану тратить все свои силы на их воспитание. Но сам больше никогда не построю с кем-то отношения.

– Найт! Вон! – Я шагаю в их сторону, а они поворачивают ко мне головы с виноватым видом. При виде этого, я начинаю грозить пальцем, стараясь остановить их от очередной глупости. – Перестаньте пытаться поджечь дом. Сколько же ждать от вас неприятностей в будущем, если вы додумались до этого в четыре года?

– Думаю, столько же, сколько ты доставил нам с мамой, – смеется папа позади меня.

Мы все направляемся в дом – трое мужчин семьи из разных поколений – и Вон. Я усаживаю мальчиков там, где смогу их видеть. В медиакомнате, которую мы оборудовали для Найта и его младшего брата.

– Ты заходил к маме? – спрашиваю я Найта.

– Да, и она сказала, что у нее все хорошо. А еще, что любит меня больше, чем тебя.

Я прищуриваюсь.

– Она бы так не сказала.

– Нет, конечно. – Найт пожимает плечами, вытирая пот со лба.

– Ах ты зас… – Я прочищаю горло. – Застал меня врасплох.

Найт подпрыгивает и дает пять Вону.

– Я же говорил, что заставлю его сказать плохое слово. Я молодец.

Он молодец, а я считаю себя счастливым.

И цельным.

И чертовски живым. Все благодаря ей.

Рози

Что помогает тебе почувствовать себя живой?

Моя семья. Мой дом. Мои родные и друзья. Мой нерожденный сын. Я живу. И мой психотерапевт оказался прав. Я буду жить вечно.

– Дин, прекрати.

– Почему?

– Потому что я ненавижу, когда ты так делаешь.

– Делаю что?

– Поешь песню о «Суперсперме».

Коварная ухмылка появляется на его лице. Я закатываю глаза и поворачиваюсь на спину на кровати, демонстрируя свой огромный живот. Всю беременность мне ставили высокий риск выкидыша. Поэтому я не часто выхожу из дома. Если не считать посещение врача через день. Мое тело не предназначалось для вынашивания другого человека, и хотя мой вес вполне соответствовал норме, легкие с трудом справлялись с работой за двоих. Но это случилось.

Я забеременела. И все благодаря…

– Сууууууперспеееерма, – распевает Дин, выходя из душа и направляясь к кровати.

С его волос все еще капала вода, делая его еще более сексуальным. Хотя нам уже давно врачи запретили заниматься сексом. Что невероятно меня возмущало, потому я всю беременность проходила возбужденной. Так что поддавшись гормонам, я еще восемь месяцев назад окунулась в объятия легкого порно и эротических книг. Доктор Бернштейн запретила нам даже прикасаться друг к другу до родов.

– Делает свою хреновую работу верноооо!

О да. У песни «Суперсперма» есть рифма и второй смысл. Джастин Тимберлейк, берегись.

– Папочка снова сказал плохое слово! – восторженно кричит Найт в своей комнате. Уже десять часов вечера. Почему он еще не спит. – Это так круто! Вон будет должен мне много конфет!

Иногда мне кажется, что Дин даже не старается ругаться меньше в присутствии Найта. Но я не обижаюсь на него за это. Он такой человек, а если это кого-то не устраивает. Что ж… это их проблемы, черт побери.

Он этого не говорит – вероятно, не желая признаваться в этом, – но я не сомневаюсь, что одной из причин продажи акций Ван Дер Зи стало желание проводить больше времени с нами. Ведь он не знает, что случится завтра. И я тоже. Но не сомневаюсь в одном – мои мальчики останутся в надежных руках. С мужчиной, который умудрился оплодотворить меня, хотя врачи уверяли, что вероятность забеременеть для меня составляет всего одну десятитысячную процента. И Дин воспользовался этим ничтожным шансом. А так как у него нет гена муковисцидоза, то сын вырастет здоровым и сильным. Прям как его отец.

– Положи доллар в банку за меня, – кричит Дин Найту, а затем ухмыляется и разворачивает полотенце, но через секунду завязывает его обратно. – Я отдам тебе завтра.

– И двенадцать процентов сверху, – доносится до нас ответ Найта.

– Ты уверена, что он не мой? – фыркнув от смеха, спрашивает Дин.

И бросает на меня такой взгляд… ну, знаете, от которого я становлюсь влажной и мне хочется молить его темную сторону отшлепать меня.

Я пожимаю плечами, стараясь подавить его влияние на меня.

– Ну, думаю, он больше всего подходит на эту роль.

Кроме малыша у меня в животе.

Дин опускается на кровать и кладет руку на мой огромный живот.

– Эй, Сириус?

– Да, Земля?

– Почему ты так чертовски ярко сияешь? Из-за тебя мне трудно спать по ночам.

– Ммм. – Я подняла его руку и, улыбаясь, поцеловала в ладонь. – Спасибо за сыр, но у меня от него изжога.

– Ладно, на самом деле я пытаюсь сказать, что ты уже два месяца храпишь во сне. И я, черт побери, не высыпаюсь.

– И это пройдет, – поддразниваю я. – Скоро мой храп сменится плачем младенца всю ночь напролет на ближайшие пару лет.

Дин целует меня в висок, потом в живот, а потом между моих увеличившихся в размере сисек, причмокивая, словно сосущий грудь ребенок. Я люблю его. Люблю его так сильно, что задаюсь вопросом, а почему я не сделала то, что должна была сделать больше десяти лет назад. Оттолкнуть сестру в сторону, когда она бросилась в его объятия, и заявить, что он мой.

Потому что он всегда принадлежал мне. Каждая клеточка его тела.

Хорошее и плохое. Счастливое и грустное.

Все это мое.

Точно так же, как я принадлежу ему.

Нина умерла через несколько недель после того, как меня выписали из больницы три года назад. От передозировки наркотиков на своей ферме в Алабаме. И ее муж вместе с ней. Мы отправились туда, и я поддерживала Дина, собирая осколки его разбитого сердца. Видела, как он наконец сломался и признал, что она ему не безразлична. Что он любил Нину и хотел быть ее сыном. Что его сердце никогда не станет прежним.

Лев в переводе с иврита означает «сердце». И именно так мы решили назвать нашего сына.

Я считаю это своим благословением. Каждый божий день.

Когда целую Найта перед сном. Когда смотрю из окна и вижу, как Дин пытается включить разбрызгиватели, пиная их, прежде чем вспоминает, что они автоматические. Когда мы с Милли собираемся на поздний завтрак и смотрим, как дети играют, кричат и дерутся.

– Знаешь, что я только что понял? – Дин наклоняется ко мне и в этот раз целует меня в губы так, что у меня кружится голова.

Но я знаю, что на этом все и закончится. Не только из-за беременности. Бывали случаи, когда Найт неожиданно врывался к нам в комнату, чтобы поторговаться о том, когда ему придется лечь спать. И у него это очень хорошо получается. К шести годам он утрет отцу нос в том, что касается коммерческих сделок.

– Что? – На моем лице расцветает улыбка.

– У малышки ЛеБлан будет малыш. Мой ребенок. Я чертовски люблю тебя. Твое лицо. – Дин целует меня в нос. – Твои сиськи. – Целует мой сосок через майку и нежно прикусывает его. – Ребенка, которого ты носишь под сердцем. – Целует мой живот и утыкается в него. – И тебя тоже люблю, приятель.

Люблю наш крышесносный секс. Кстати, я берегу свою сперму для нашего воссоединения, поэтому не удивляйся, если я обрюхачу тебя в мгновение ока. – Он целует меня между бедер. – И твои ноги, которым покланяюсь каждый день. – Целует мои пальцы на ногах.

Я делаю глубокий вдох. Мне не нужен ингалятор. Ведь у меня есть Дин.

– И я понял еще одну вещь. – Он снова приподнялся на руках и прижал меня к себе.

Его руки напрягаются, а проявившиеся мышцы на руках не дают сосредоточиться на его словах. И, кажется, в комнате стало слишком жарко.

– Что? – шепчу я, когда наши губы соприкасаются.

– Иаков получил свою гребаную Рахиль. И она родила ему ребенка. После чего они жили долго и счастливо. Состарились вместе. Это написано в Библии, малышка ЛеБлан. Так что не вздумай спорить с этим.

– Я люблю тебя, – смеюсь я.

– Я люблю тебя, – отвечает Дин.

– Я люблю вас! – Найт распахивает дверь, влетает в комнату и, запрыгнув на кровать между нами, обнимает меня за живот.

– Мы любим тебя. – Дин кладет руку мне на живот, и теперь мы все прикасаемся ко Льву.

А что делает Лев? Как и все Беспутные Хулиганы все рушит.

– Боже, – вырывается у меня стон.

– Да, малышка, я бог, но давай не при сыне. Подожди немного.

– Нет, Дин. У меня только что отошли воды.

– Ох, – вырывается у нас в унисон. – Боже.

И я получаю свое долго и, наконец, счастливо. По крайней мере в этот момент. А для меня момент равняется вечности.

Ибо я больше не увядающая Роза, я Роза, которая цветет. Благодаря Дину.

КОНЕЦ